Богема

Перед окончанием вечера ко мне подошел Вася Каменский. Как всегда, пронизанный солнечными лучами. Несмотря на деловитость, которая была ему свойственна, он казался скорее наивным, чем деловым. Самое интересное, что в нем не было и тени чего-то напускного, ни малейшего желания казаться не тем, какой он есть. Его глаза, черты лица, улыбка были простыми и благодушными, ими нельзя было не любоваться. Когда он разговаривал с первым встречным, не говоря уже о друзьях, он действительно не был ни деловым, ни деловитым. Когда же разговаривал с людьми, которым симпатизировал, думал только о том, как бы сказать что-либо остроумное, дабы все рассмеялись, или теплое, приятное, чтобы порадовать, благодаря чему сделался всеобщим любимцем.

– Ну как? – спросил он, улыбаясь.

Я ответил дружеской улыбкой и пожатием руки. Этого вполне достаточно, чтобы понять друг друга.

– А помнишь, – сказал вдруг Каменский, – день, когда мы познакомились? Это было в Петербурге, на вернисаже, я хорошо запомнил, что на нем мы впервые увидели картину Петрова-Водкина «Купание красного коня».

– Помню. Мне показалось тогда, что около меня упал кусочек золотого солнца.

– А еще стихотворение, которое ты написал об этом.

Каменский сжал мою руку и начал читать:

Кроваво-красный конь, к волнам морским стремящийся,С истомным юношей на выпуклой спине,Ты как немой огонь, вокруг костра крутящийся,О многом знаешь ты, о многом шепчешь мне.Зрачки расширились… Стою в святом волненьиИ слышу запах волн, поющих о весне,И слышу шепот душ, измученных в гореньи,И, юноша, твой плач на огненном коне.Там, где лежит туман, где степь непроходимаяЗелено-ярких вод, поют о новом дне,И нас туда влечет мольба неизгладимая,И там мы будем жить, а здесь мы как во сне.

– Я, признаться, уже забыл об этом.

Каменский широко улыбнулся и после небольшой паузы добавил:

– Быстро проносятся дни. – Он выпустил мою руку.

В это время послышался голос Ройзмана:

– Ну, Рюрик, идем, что ли?

У выхода мы столкнулись с Соней, показавшейся какой-то новой, тихой и строгой. Она быстро вложила мне в руку записку, проговорив:

– Не удивляйся. Там все сказано.

Матвей ничего не заметил, попытался вступить с ней в разговор, но она быстро отошла в сторону.

– Что с нею творится? – спросил он. – Точно подменили человека.

– Все проходит, все меняется.

– Это общая фраза. Меня интересуют факты.

– Какие факты?

– Ну, например, на что она живет, кто у нее бывает?

– Ты ее любишь?

– Нет, и никогда не смог бы полюбить.

– Тогда не ломай голову. Скажи лучше – тебе понравился вечер?

– Балаган.

Я промолчал.

– Что, не согласен? – спросил Ройзман.

– Я просто устал.

– От меня? – нахмурился Матвей.

– Нет, вообще.

Мы молча шли по Тверской.

– Ну, вот твой переулок, – сказал он. – Ты здесь перейдешь улицу?

– Здесь.

– До свиданья. Ты сердишься на меня?

– С чего ты взял?

– Значит, мне показалось. Да, кстати, Рюрик, билеты у тебя?

– Какие билеты?

– Входные, в кафе.

– Кажется, здесь, если я их не выбросил.

Я нащупал в кармане пиджака билеты, передал их Ройзману и спросил:

– А для чего они тебе?

– Как для чего? Ведь это когда-нибудь будет уникальной редкостью.

Я улыбнулся. Мы расстались. Через несколько минут Матвей догнал меня.

– Рюрик, милый, слушай, что я скажу, – сказал он, задыхаясь от быстрой ходьбы. – Исполни мою просьбу: повидай завтра Луначарского и попроси его выступить в нашем кафе. Хорошо?

И он снова пересек улицу.

Подойдя к тускло светившему фонарю, я прочел записку Сони: «Не удивляйся, что не увидишь меня нигде, и сам, пока я не дам знать, не приходи. Я должна многое обдумать в полном уединении. А сегодня пришла в Настасьинский, чтобы передать тебе эту записку. Пойми меня правильно. Соня».

«Музыкальная табакерка»

Николай Аристархович Охотников с испугом прислушивался к песне, доносившейся из полуоткрытой двери «Музыкальной табакерки»: «Бойтесь советов, бойтесь советов».

Неужели за время, которое он провел дома, обдумывая способ мести Маяковскому за дурацкое положение, в которое попал вчера в Настасьинском переулке, совершился переворот и Советская власть пала? А как иначе объяснить, что в публичном месте открыто иронизировали над Советами? «Лучше воздержаться, – думал он, – вдруг она жива, а там собрались заговорщики, того и гляди, влипнешь в какую-нибудь историю».

Но любопытство пересилило страх, и он вошел в кабаре. Упитанный швейцар почтительно помог ему снять добротное драповое пальто. Охотников с удовольствием уплатил пять сороковок востроносой девице, сидевшей у входа. Хотя цена за вход в кабаре и была очень большой, он считал, что лучше заплатить втридорога, чем клянчить бесплатные пропуска.

По крайней мере, здесь все равны, и никто не будет издеваться над ним, если ему вздумается попросить слова. Несмотря на то, что Николай Аристархович не имел ни прямого, ни косвенного отношения к искусству, говорить о нем он очень любил. От его разглагольствований страдали коллеги по гимназии, в которой он давал уроки чистописания, но зато любили гимназисты, так как на его уроке можно было делать все что угодно, пока он болтал с кем-либо из учеников. Перед его приходом в класс гимназисты заранее договаривались, кто будет «дежурной жертвой».

С трудом отыскав свободное место за столиком в переполненном зале, он хотел заказать кофе и вдруг заметил, что ему делает какие-то знаки совершенно незнакомый человек. Через минуту незнакомец добрался до него, с трудом проталкиваясь своей грузной фигурой.

– Здравствуйте, дорогой товарищ Охотников! Вы меня не знаете, зато я вас помню. Хочу крепко пожать вашу руку. Вчера в Настасьинском я был возмущен наглой выходкой Маяковского и хотел подойти к вам, чтобы выразить сочувствие, но в толчее не мог разыскать. Зато сегодня встретил. Позвольте представиться – поэт Владимир Эльснер. Разрешите пригласить вас к нашему столику. – И, положив громадную руку на плечо Охотникову, повел его в глубину кабаре, где в самом углу было оборудовано нечто вроде отдельного кабинета.

Столик, казалось, согнулся под тяжестью стоящих на нем бутылок. Николай Аристархович поморщился.

– Товарищ Эльснер, – взмолился он, – я люблю искусство, но я не пью…

– Кто же вас заставляет пить? Пить будут другие, а мы побеседуем об искусстве.

В это время оркестр, едва умещавшийся на небольшой эстраде, затих, как бы для того, чтобы публика явственно услышала слова песенки: «Бойтесь советов, бойтесь советов…»

Охотников вздрогнул. Это не укрылось от поэта.

– Да вы не бойтесь, – шепнул он, —. эти слова не имеют никакого отношения к Советам с большой буквы. Здесь поют про советы, которые друзья дают мужу, когда тот подозревает жену в измене.