Болото

Только вот права я оказалась. В тот год я и не узнала, что произошло на самом деле. Но в ту ночь, когда мама родила, случилось что-то страшное, о чем мне не рассказали. Рожать ее увели в другую избу. Там жила пожилая женщина, которая умела из трав варить лекарства. Маму увели заполночь, а когда светать начало, я услышала крик младенца. Тяжелые роды были, у мамы бедра узенькие, как у девчонки. Я обрадовалась и провалилась в сон. А утром меня мама разбудила, мрачнее тучи. И сказала, что ребеночек мертвым родился.

– Как же так? – удивилась я. – Я же слышала, как он плачет! Сама слышала!

Мама замялась, а потом сказала, что я ее неправильно поняла – не мертвым родился, а пожил несколько часиков, да и отошел.

– А хоронить когда будем?

И тогда она меня во второй раз удивила:

– Успокойся, доченька, уже схоронили его.

Но ни могилки мне не показала, ни даже места, куда тельце унесли. Я ее тогда трогать не стала – слабая она была и плакать принималась все время. Лицо скукожится, глаза влагой наполнятся – а потом возьмет себя в руки, губы в улыбке неестественной растянет и говорит что-нибудь вроде: «Ну ничего, жизнь длинная, справимся как-нибудь». День прошел как-то, мама лежала, я ей воду приносила, Яков приходил, на постели ее сидел и по голове гладил. Только вот я заметила странное – будто бы кошка между ними пробежала. Тот руку тянет, а мать уворачивается, как будто бы ей не хочется, чтобы Яков ее трогал. При этом еще день назад она его не просто любила – обожествляла, готова была сапоги его целовать. Но мало ли – милые бранятся, да и горе такое… А ночью еще более странное случилось – я снова детский плач услышала. Сначала подумала – снится мне. Я ведь тоже младенчика очень ждала, братика или сестричку. Скучно мне в деревне было, а тут – маленький. Но нет – сон я стряхнула, но младенец продолжал плакать. Я накинула платок на плечи и осторожненько на улицу вышла, прямо босиком. Яков был помешан на закаливании, он быстро нас с мамой научил и босиком по снегу ходить, и водой ледяной обливаться, мы болеть совсем перестали. Выбралась я на улицу – ночь морозная, звезды, снег блестит, красиво так. Плач определенно из дома повитухи раздавался. Я тихонечко подкралась и в окошко заглянула. У старухи свечка на столе стояла, свет скудный, но я успела разглядеть, как она младенчика укачивает. А тот плачет – видно, голодно ему без молока материнского. И тут кто-то меня грубо за плечо потряс – оборачиваюсь, а там Яков, и лицо без улыбки. Обычно он улыбался все время точно блаженный, а тут стоит, хмурый, у меня сердце в пятки ушло.

– Что ты здесь забыла, дочка? – строго спрашивает.

– Да мне показалось, что ребеночек плачет, – я решила не врать, потому что ложь он быстро распознавал. – Решила посмотреть. Подумала – может, помощь нужна. Заглянула в окно – а там, вроде, и нет никого…

– Ты уверена, что плач слышала? – Лицо Якова ближе ко мне придвинулось, а глаза какие страшные у него были, и смотрит так внимательно.

– Ну может, и померещилось… Но вроде бы, слышала, – я так нарочно сказала, чтобы подозрение отвести от себя. Поняла, что нельзя признаваться.

И Яков мне поверил.

– Иди спать, деточка, – по голове погладил и снова стал таким, каким его привычно видеть было – ласковым, улыбчивым. – Приснилось тебе все. Умер наш ребеночек, нет его больше.

Так я и не поняла, что случилось, что они с младенцем сделали. Через много лет узнала правду. А плача больше не слышала я и ребенка никогда не видела. И на следующее утро старая повитуха позвала меня чай пить. Видимо, Яков ей приказал. Чтобы показать мне дом – видишь, мол, нет у нас никакого младенчика. Потому что среди ночи они его куда-то дели. Только вот, куда и зачем. С мамой я об этом говорить не осмелилась – да и она была совсем плоха. От еды отказывалась, все молча стену рассматривала. Но потом ничего, оправилась, улыбаться снова начала. К весне уже и с Яковом обратно спелась, снова кошкой к нему ластилась. Только вот я с тех пор стала наблюдать за нашими внимательнее. И через какое-то время поняла страшное: то, что с мамой моей случилось, – там обычное дело. Рождаются в поселке дети. Оно и неудивительно. Люди все в основном молодые, многие живут парами. О беременности не говорят ничего, наоборот – скрывают до последнего. Просто носят свободные платья – и все. А потом – хоп! – и с животом она плоским ходит. Родила, а куда дела ребенка – неясно. Некоторые грустили после родов, а иные – ходили и светились все, как будто бы чудо какое с ними произошло. Не могли же все младенцы умирать в родах. Да, условий никаких, но хоть кто-то должен ведь выжить был. Тем более, все в поселке на здоровье тела помешаны. Все закаляются, гимнастикой занимаются… И такое общее проклятье. Я пыталась осторожно об этом поговорить с мамой, но та сразу оборвала – не лезь не свое дело, целее будешь. И еще одну странность я заметила. В каждую ночь субботнюю почти все люди из поселка куда-то девались. Собирались и уходили тихонько, и Яков их вел. И мама моя была среди них тоже. Происходило это поздней ночью, после двух. Тихонько отпирались ворота, и они все выскальзывали гуськом, и в лес уходили. Ни факелов при них не было, ничего вообще. А потом так же тихо возвращались, уже под утро, и не говоря друг другу ни слова, расходились по своим избам. Я и это у матери выведать пыталась:

– Куда вы ходите по ночам, мам? Я давно заметила, в окошко много раз видела.

– По ночам спать надо, тогда и не будет ерунда мерещиться, – отмахнулась мама, и по выражению ее лица я поняла, что большего мне от нее не узнать.

Так и шли годы. Может, будь я взрослее, я бы взбунтовалась. Но ребенку проще к дикостям разным привыкнуть. Я видела, что мама моя перестала быть счастливой. Что Яков от нее гуляет вовсю, а мама мучается. Хотя жили они все еще вместе. Однажды я заметила, что мама снова беременна. Но она отрицать начала:

– Я поправилась просто. Привыкла здесь травками да ягодами сушеными питаться, тело перестроилось. А тут Лукерья повадилась пироги печь, я и начала таскаться к ней. Как тесто меня расперло, Яков уже ругается, пора худеть. Скоро возьмусь за себя.

Это была наивная ложь. Всем было известно, что Яков никогда не позволил бы жителям поселка наедаться пирогами. У него был пунктик про еду. Он и побить, и выгнать за такое мог. Мама родила нового малыша – в доме все той же повитухи. На этот раз я братика или сестричку не ждала – знала, что и этого они куда-то денут. Так и вышло. А в позапрошлом году мамы не стало. Все быстро так случилось – она на глазах слабела и чахла. Я все говорила Якову – мы должны в больницу ее отвезти, но тот к врачам еще более сурово, чем к еде, относился. Отпаивал ее травками какими-то, уводил в лес на сутки, даже землю однажды заставил есть. Лежит мама, худенькая такая, рот в земле перепачкан – давится, но глотает рыхлые комки. Якову своему верит. Так и померла. Тело ее куда-то унесли, я даже могилы ее не видела. А спустя, наверное, месяц, Яков ко мне в комнату впервые пришел. Сначала разговорить меня пытался – что я уже совсем большая стала, пора мне вносить в жизнь деревни какой-то вклад. Меня на ноги подняли, вырастили умницей-красавицей, где же моя благодарность.

– Замуж хочу тебя выдать, – сказал.

Я запротивилась. Не было в деревне того, к кому сердце бы мое лежало. Втайне я вообще надеялась, что настанет день, и я уеду. Буду жить как люди из телевизора. Библиотекарем пойду. Или малышей учить буду. Найду себе дело, мне многого не надо. Свобода – это уже награда. Но Яков, конечно, отпускать меня не собирался. В другую ночь он опять пришел, но уже говорить ничего не стал – к кровати меня придавил и под одеяло ко мне забрался. Я лежала, от страха онемевшая. В его взгляде было змеиное что-то – вроде, и не насилует, а воли лишает. Вроде бы, ты и по доброй воле все делаешь, а какой-то частью ума понимаешь – если скажет он тебе облиться бензином и чиркнуть спичкой, ты выполнишь без сомнения. Был у него такой талант. В общем, стали мы жить вместе. В деревне не удивился никто – Якова не принято было осуждать. Его все называли Наставником. Как он решает – так, значит, и правильно. И вот заметила я, что по утрам мутит, и в талии будто бы раздалась… Поняла – страшное случилось, ребенок растет у меня внутри. И теперь мне придётся пережить все то, что переживали эти женщины. Яков ничего скрывать от меня не стал. О том, что случится, меня предупредили заранее. Однажды ночью – живот у меня уже большой был, но ходила еще легко, не вперевалочку – Яков меня с кровати поднял и говорит: а сейчас мы пойдем в лес, и я расскажу тебе то, о чем ты давно знать хотела. Оказывается, он с самого начала знал, что я у матери выспрашивала все. Мне очень страшно было, но и любопытно тоже. Жила как узник в ожидании казни – знала точно, что ребенка заберут, но почему-то не думала, что мне расскажут – зачем. Повел он меня за ворота, и шли мы по лесу – долго шли. Я даже подумала, что сейчас он меня заведет, да и прибьет, и если честно, не очень бы противилась. Тоска меня давила в последние дни. Идти нам было все тяжелее – земля становилась влажной и топкой. В наших лесах знаменитое на всю Россию болото имеется – огромное и неодолимое, как чудище лесное. Уж сколько людей тут погибло за годы – не пересчитать. Еще я девочкой маленькой была, в деревне мы жили, столько историй об этом слышала. Места-то живописные, многих манят. Бывает, приедут грибники, пойдут в лес и больше их никто никогда не видит, и даже тела искать бесполезно. И вот иду я за Яковом, и ноги у меня по щиколотку в зеленую слизь уходят. И поняла я, что в болото он меня ведет. Но убивать он меня, как потом выяснилось, не собирался. Через какое-то время остановился, обернулся ко мне и тихо сказал:

– Дальше все повторяй за мной. Что бы я ни сделал, делай то же самое. И не разговаривай. Если хоть писк издашь, придушу я тебя.

Я равнодушно кивнула. Какое-то время мы шли молча, а потом Яков вдруг на четвереньки встал и дальше так пополз. Ну мне что делать – я поползла за ним. А у меня живот уже большой, тяжело мне. И ребенок внутри меня словно почувствовал что-то, биться начал. Живот ходуном ходит, даже больно мне. Я иногда останавливалась, чтобы погладить его ладонью, но Яков очень быстро полз – и не передохнешь. И вот привел он меня к самой топи. Дальше уже вода начиналась – темная, черная почти, стоячая, осклизлая, ряска бурая на ней. А трава вся вытоптана на берегу – видно, что толпами люди сюда приходят. Яков вдруг сделал то, что заставило меня передернуться от отвращения – наклонился ниже, шею к воде этой тухлой вытянул, как будто бы напиться хотел. А вода-то пузырями вся идет, и гнилой запах от нее. Яков губами к болоту прикоснулся, как будто бы икону целовал. Я онемела от отвращения, мутило меня, а он вдруг обернулся и глаза вытаращил – я даже не сразу поняла, что он хочет от меня, а потом вспомнила его наказ – все в точности за ним повторять. С трудом борясь с тошнотой, я подползла поближе к воде, наклонилась и вдруг увидела в черной глади свое отражение. Лицо, вроде бы, и мое, но какое-то странное – глаза черные, как будто дыры провалившиеся вместо них, а рот растянут – улыбается, хотя я готова была поклясться, что никакой улыбки на моем лице не было. Как будто бы кто-то другой смотрит на меня из болота – кто-то, у кого мои черты. Кто-то сзади больно меня по голове ладонью ударил – то Яков напоминал, чтобы не медлила. Я шею вытянула, хотела глаза зажмурить, когда воду целовать буду, но не смогла оторвать взгляда от отражения – я наклоняюсь к воде, а оно приближается ко мне снизу, и смотрит с жадностью, как хищник на зайца, и тоже улыбающиеся губы в трубочку вытягивает, чтобы соединиться со мною в поцелуе. Я прикоснулась губами к воде, а она – теплая и желейная, скорее жижа, а не вода. И почувствовала, как кто-то губы мои обхватывает, как будто бы чей-то рыхлый мясистый рот меня целует. И не отпускает, тянет к себе, и запах гнили такой, что хочется наизнанку внутренности вывернуть, и дышать уже нечем. Тут Яков меня за косу схватил и дернул резко. Оказалось, что мне нехорошо стало, качнулась вперед и упала лицом в болото. Если бы его рядом не оказалось, так бы и пропала там. Яков очень недоволен был, хоть и не сказал ничего. Казалось, что он не то чтобы боится этого болота, но относится к нему со странным уважением, не хочет устраивать сцен на его берегу. Не вставая на ноги, он попятился, пополз обратно. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Через какое-то время Яков встал на ноги и ускорил шаг, и я не отставала тоже. И только когда мы отошли достаточно далеко, Яков остановился и протянул мне флягу с чистой водой, чтобы я смыла черную грязь с лица.

– Знаю тебя больше десяти лет, деточка, но никогда бы не подумал, что ты дура, – сказал он.

– Ну простите, – Якова я побаивалась, но скорее по инерции, потому что если тебе терять нечего, то и бояться попусту ты не будешь.

– Ты хотя бы поняла, что увидела? – помолчав, спросил он.

– Рожу страшную я там видела. А что должна была?

Яков всем телом дернулся – как будто бы с кулаками наброситься на меня хотел, мое тело считало этот порыв и скукожилось, а руки живот закрыли. Но ничего не произошло – с досадой покачав головой, он просто уселся на землю, а потом похлопал ладонью по траве рядом с собою, приглашая меня присоединиться.

– Сегодня, деточка, четверг, а в субботнюю ночь ты впервые к болоту вместе с нами пойдешь. Пора уже. Ты единственная в поселке нашем, кто к болоту не ходит.

Вот уж не ожидала я такого услышать от него.

– Знаю, ты нас в окно видела. От меня ничего не укроется. И у матери своей спрашивала. Она меня еще тогда просила позволить взять тебя с собою. Но я знал, что время не пришло еще, не готова ты.

– Не готова к чему?.. И почему время пришло именно сейчас – из-за этого? – я погладила ладонью выпирающий холм живота. – Что вам всем болото это сдалось? Зачем вообще каждую неделю туда ходить?

И тогда Яков рассказал мне такое, что мне каждую минутку себя за руку щипать приходилось – уж не перенесло ли меня в сон дурной. Сказал он мне, что болото лесное – не просто болото. Есть о нем легенда старинная, из уст в уста передающаяся, в летописях древних таящаяся. Будто бы спит на дне Болота древний не то демон, не то бог, и те пузыри, которые по поверхности воды идут, – это его дыхание. И потому Болото это священное, оно чудеса может творить. В летописях так сказано: если бросить в Болото ребенка, которому еще трех лет не исполнилось, то спустя сутки может он возвратиться, да вот только не человеком уже будет, а полубогом могущественным, который все будет знать, все уметь. Он будет добрым и сильным и укажет другим людям путь. Но участь такая не любому человеческому ребенку уготована, только Болото может решить – подходит ребенок или нет. Издревле матери, которые знали эту легенду, приносили к Болоту своих детей. Летописи говорят, что некоторые младенцы возвращались, их потом святыми звали. У всех них жизни были славные. Только сам Яков такого еще не видел, хотя когда впервые к Болоту подошел, сразу понял, что не врут летописи, священное это место. Он нарочно и поселок недалеко выстроил, и единомышленников собрал. Поэтому всех детей, которые рождаются в поселении, на второй день жизни относят в лес. Раньше они растить пробовали, но потом Яков нашел в архивах другие упоминания о Болоте, и там было сказано, что чем младше ребенок, тем больше шанс на возвращение.