Большая Берта

Что же, дело житейское. Однако…

Я продолжал принюхиваться, морщиться и соображать. Мне потребовалось десять минут, чтобы понять, где собака зарыта.

Затем я приподнял плексигласовую крышку люка и тихо позвал:

— Ребекка-а!

Видимо, она ждала неподалеку, потому что почти тотчас же появилась у подножия винтовой лестницы.

— Да?

У нее был растерянный и несчастный вид, словно у маленькой пансионерки, которую надзирательница собирается наказать за оплошность.

— Можно вас ни минутку, мисс Шарада? Похоже, я обнаружил причину вашей тревоги.

И вот она приближается, боязливо, голова повернута в сторону, глаза, как у стриптизерки. [3]

Она поняла, что я не блефую, когда ее взгляд упал на плетеное кресло, придвинутое к деревянному шпалернику, крашенному зеленой краской и делившему террасу на две части. Меньшая примыкала к стене здания.

— Ах!.. — выдохнула Ребекка. — Как вы его нашли?

— Не очень свежим.

3

Сан-Антонио хочет сказать, что девушка смотрела уклончиво. — Прим. ред.

От редактора ничего не укроется, всегда найдет чем поживиться. — Сан-А.

Такова участь всех редакторов: авоты, чуть-что, лупят их по пальцам. — Прим. ред.

Глава вторая ПАФ!

Как известно, я отличаюсь исключительной воспитанностью, потому и объявил его «не очень свежим». На самом деле он уже начал подванивать, что называется, был с душком.

А я-то, мрачный идиот, уверял вас в первой главе — что ж, первый блин всегда комом! — в том, что, мол, так пахнет Париж!

Чересчур увлекся поэзией ночи… Плоть, да, она так пахнет, но не столица мира!

Бывают моменты, когда я задумываюсь: не снабжать ли книги рисунками? [4] Дело пошло бы быстрее. Какая экономия времени и слов, дети мои! Нацарапать парочку-другую закорючек — и готово: сцена обрисована в полной мере.

4

Знаю, найдутся люди, которые будут шокированы тем, что я называю такое «книгами». Это я специально, чтобы пощекотать им нервы. — Сан-А.

Зачем потеть, подбирая слова, и выбиваться из сил, стараясь объяснить то одно, то другое без всякой уверенности, что тебя поймут правильно. А какой выигрыш во времени принесли бы фривольные сцены! И вообще, почему бы не изобразить в картинках «Хромого беса», «Собор Парижской Богоматери», «Мадам Бовари»? Все сразу станет ясно с первой секунды!

В конце концов, лучше быть Рембрандтом, чем Виктором Гюго, и журнальным карикатуристом, чем Сан-Антонио.

В данный момент, когда мне нужно описать место действия, я бы с удовольствием обменял полную коллекцию шоинопентаксофилиста [5] на точный штрих рисовальщика. Как подумаю, что должен дать подробное описание, рассказать, где что находится да как лежит, у меня руки опускаются. Да, тяжкое ремесло у писателя! Однако линия, штрих, по моему мнению, несказанно оживят литературу. Потихоньку мы идем к тому, чтобы сделать мысль наглядной. Начало уже положено: вспомните о разрисованных стенах и заборах! В один прекрасный день я увижу свои работы на старинной башне Сен-Сюльпис. Вместо того чтобы царапать на бумаге, я стану царапать на камне. Придет мое времечко!

5

Шоинопентаксофилисты — коллекционируют веревки повешенных. — Прим. ред.

Примечание редактора, бог ты мой! Можно подумать, он такие слова знает! — Сан-А.

А пока приступим к нашей задаче с легким сердцем и твердой решимостью.

Сначала поговорим о террасе. С востока она была ограничена стеной соседнего здания, оно выше, чем дом Ребекки; с юга — обрыв с набережной внизу; на западе терраса примыкала к крыше другого дома, а на севере обрывалась во внутренний двор. Вот эту-то поверхность, дорогие мои, нам и нужно подробно исследовать. Терраса располагалась на довольно пологом скате крыши, за неровным краем зияла пропасть двора.

Экс-индивид, слегка утративший первоначальную целостность, лежал на самом краю в удивительнейшей позе. Честное слово, если в вы увидели нечто подобное в кино, то решили бы, что режиссер совсем очумел. Пологий скат молодой человек практически преодолел, но какая-то невероятная случайность застопорила падение. Верхняя часть туловища болталась над пропастью, руки торчали вилами, голова запрокинута. Зрелище, особенно при свете луны, совершенно жуткое. Добавьте запах, и вы поймете, что по сравнению с этой сценой «ужас-тик» — плетение веночков на лужайке.

— И давно он здесь? — спросил я вполголоса.

Ребекка пожала плечами.

— Точно не могу сказать, я обнаружила его позавчера вечером.

— И не вызвали полицию?

— Пока нет.

— Могу я узнать о причине вашей сдержанности, прелестное дитя?

Она скорчила капризную гримаску, какая появляется на лицах шаловливых вертихвосток, когда они не знают, залепить пощечину или броситься в объятия.

— Я испугалась.

— Почему?

— Из-за Нини.

— Потому что это она?.. Ребекка вскинула голову.

— Господи, нет! Она даже не знает о нем.

Так. Вы можете не согласиться со мной — впрочем, я и сам головы не дам на отсечение, — но сдается мне, девица слегка перегибала палку.

— Правильно ли я понял, что эта, между нами говоря, жирная дурында понятия ни о чем не имеет?

— Она бы мне сказала.

— В то время как вы скрыли от нее приятную находку.

— Это разные вещи.

Вывод напрашивался сам собой: у Нини открытый характер, а Ребекка не доверяет даже самой близкой подруге. Я задумчиво разглядывал ее. Рисковая девица, ничего не скажешь, заварила кашу на славу и о последствиях не подумала. Ее ребячливость просто обезоруживала.

— Не кажется ли вам, Ребекка, что будет лучше, если вы все подробно и по порядку расскажете?

— Конечно! — с воодушевлением согласилась Ребекка, словно это не она как минимум два дня играла в молчанку. Женщины как улитки: все свое ношу с собой, и невинный вид у них всегда под рукой. Им даже не требуется тереть щеки, чтобы покраснеть. Румянец стыдливости дается им от рождения и не тускнеет до старости.

— Итак, я вас слушаю.

Девчонка скорчила страшно серьезную мину — очень правильное выражение лица, когда находишься в компании с мертвецом.

— Позавчера вечером, перед тем как лечь спать, я, как обычно, поднялась на террасу.

— Дальше.

— В темноте что-то поблескивало. Вон там… — Она указала на зеленый деревянный шпалерник. — Я подошла ближе и увидела лоскут от манжеты рубашки, на котором болталась перламутровая пуговица. Вы не представляете, как я испугалась. Моей первой мыслью было позвать Нини.

— А второй?

— Разумеется, я отцепила этот обрывок рукава, а потом забралась на стул и увидела его.

— Вы его знаете?

— Только в лицо.

— То есть?

— Я встречала его несколько раз в нашем квартале.

— Чем он занимался?

— Рисовал эти ужасные картинки, обычно у моста Турнель. Ну знаете, такие пейзажики для туристов: собор Парижской Богоматери, набережная…

— Как он выглядел?

Она задумчиво покачала головой.

— По правде говоря…

— Ну?

— Неопределенный тип. Больше походил на вечного студента, а не на бродячего художника. Такие часто болтаются вокруг университета, их порой принимают за профессоров.

— Вы разговаривали с ним?

— Никогда.

— Ладно, продолжайте…

Наши отношения неожиданно приняли совершенно иной оборот. Я превратился в сыщика, великолепного Сан-А. До свидания, мадригалы, нежные поцелуйчики, нечаянно разорванные кружавчики, шутки-прибаутки. Я стал резким, язвительным, недоступным. Тяжелый взгляд, сухой тон. Запущенный невроз, скажете вы? Пусть. К вашему сведению, не хочу его лечить. Девушка, обнаружившая труп на крыше и выжидавшая почти двое суток, прежде чем сообщить в полицию (и не прямиком, а окольным путем!), мне не нравится.