Бомарше

Привыкнув избирать кратчайший путь, Бомарше, по-видимому, чересчур заспешил и впервые споткнулся. По правде говоря, он чуть не сломал шею, но был ли бы написан "Фигаро", если б все ему удавалось сразу? Безусловно нет, ибо, как мы увидим, "Фигаро" - плод ряда поражений и новых побед.

После кончины одного из главных лесничих королевства его должность оказалась вакантной. Звание и соответствующие права стоили 500 000 ливров, но обязанности, отнюдь не обременительные, сулили быстрое обогащение. За деньгами остановки не предвиделось, Пари-Дюверне пообещал раскрыть свой сейф. Во Франции было всего восемнадцать главных лесничих, круг довольно замкнутый. Для получения должности, кроме денег и согласия короля, требовалось в принципе предъявление дворянских грамот. У Бомарше, как известно, на дворянство имелась только квитанция, но зато у него были козырные карты - король, дофин и принцессы. Сначала все шло как по маслу. Принцы обещали, генеральный контролер дал согласие. Но семнадцать главных лесничих воспротивились с невиданной яростью, кое-кто из них осмелился даже угрожать отставкой. Обеспокоенный генеральный контролер взял свое согласие назад. Тут вступила в игру королева, поспешив через своего конюшего протянуть Бомарше руку помощи. Принцессы в полном неистовстве осаждали Людовика XV, поставленного сопротивлением корпуса главных лесничих, опиравшихся на двор, издавно враждебный Бомарше, в весьма затруднительное положение. Чтобы лучше понять положение короля, можно бы сравнить его с положением теперешнего президента, который, столкнувшись с ожесточенной кампанией в печати, колеблется, ставить ли ему на карту свой авторитет ради дела второстепенной важности. Главные лесничие, отвергая Бомарше, выдвигали довод, что "отец его был ремесленником, и, сколь бы он сам ни был славен в своем искусстве, его сословная принадлежность несовместима с почетным положением главного лесничего". Битва была проиграна почти наверняка, и Бомарше не отказал себе в удовольствии уязвить своих высокородных противников в замечательном письме, адресованном генеральному контролеру:

"Вместо ответа я сделаю смотр семьям и недавней сословной принадлежности некоторых из главных лесничих, о коих мне представили весьма точные справки.

1. Г-н д'Арбонн, главный лесничий Орлеана и один из моих самых горячих противников, зовется Эрве, он сын Эрве-паричника. Я берусь назвать десяток лиц, и поныне живых и здравствующих, которым этот Эрве продавал и надевал на голову парики; господа лесничие возражают, будто Эрве был торговцем волосами. Какое тонкое различие! В правовом отношении оно нелепо, в фактическом - лживо, ибо в Париже нельзя торговать волосами, не будучи патентованным паричником, в противном случае - это торговля из-под полы; но он был паричником. Тем не менее Эрве д'Арбонна признали главным лесничим без всяких возражений, хотя не исключено, что в юности и он был подмастерьем у отца.

2. Г-н де Маризи, занявший лет пять или шесть тому назад должность главного лесничего Бургундии, зовется Легран, он сын Леграна, шерстобита и чесальщика из предместья Сен-Марсо, впоследствии купившего небольшую лавку одеял неподалеку от Сен-Лоранской ярмарки и нажившего известное состояние. Его сын женился на дочери Лафонтена, седельщика, взял имя де Маризи и был признан главным лесничим без всяких возражений.

3. Г-н Телле, главный лесничий Шалона, сын еврея по имени Телле-Дакоста, который начал с торговли украшениями и подержанными вещами, а впоследствии разбогател с помощью братьев Пари; он был признан без возражений, затем, как говорят, исключен из собрания, поскольку было сочтено, что ему надлежит вернуться в сословие своего отца, не знаю, сделал ли он это.

4. Г-н Дювосель, главный лесничий Парижа, сын Дювоселя, сына пуговичника, впоследствии служивший у своего брата, чье заведение находилось в переулке неподалеку от Фера, затем ставший компаньоном брата и, наконец, хозяином лавки. Г-н Дювосель не встретил ни малейшего препятствия на пути к своему признанию".

Главным лесничим пришлось не по нутру напоминание о том, что один из них был сыном паричника, а другой - еврея, и еще меньше, что этот Бомарше проявил дурной вкус, не тая, что сам начинал как часовщик, подобно своему отцу и деду, протестантам.

Людовику XV, который вынужден был при сложившихся обстоятельствах отступиться, вскоре представился случай вознаградить Бомарше. Когда этот последний пожелал приобрести должность старшего бальи Луврского егермейстерства и Большого охотничьего двора Франции, король упредил всякую возможность возражений, поторопившись подписать патент. Таким образом, Бомарше сделался первым чиновником при герцоге де Лавальере, генерал-егермейстере, пэре и великом сокольничем Франции. Высокая должность отдавала под начало Пьеру-Огюстену графа де Рошешуара и графа Марковиля, особ куда более аристократического происхождения, нежели большинство главных лесничих.

В обязанности Бомарше по его новой должности входило править еженедельно или почти еженедельно суд в одном из залов Лувра, отведенном для судебных заседаний по браконьерским делам в королевских угодьях. Облаченный в длинную судейскую мантию, сидя в кресле, украшенном лилиями, он с серьезным видом выносит приговоры. Итак, он внутри системы, он - старший бальи, королевский судья, сановник, он в лоне истэблишмента, по дурацкому нынешнему определению, но и это отнюдь не вскружило ему голову. Часовщик, музыкант, финансист или судебный чиновник, он всегда остается самим собой, то есть человеком, который забавляется и протестует. Судья сам не раз окажется в тюрьме, когда дело дойдет до защиты не запретных королевских угодий Монружа или Ванва, а подлинного правосудия.

Теперь, чтобы обосноваться окончательно, ему не хватало только дома, где он мог бы устроить свою семью и принимать гостей. Пари-Дюверне и на этот раз помог ему, так что вскоре Бомарше оказался владельцем красивого особняка на улице Конде, 26. Самой большой радостью для Пьера-Огюстена было поселить там весь свой клан, то есть двух незамужних младших сестер и отца, овдовевшего в 1756 году. Последний не заставил себя долго просить. Страдая почечными коликами, настолько мучительными, что он был на грани самоубийства, г-н Карон не мог жить в одиночестве. Поэтому он с восторгом вручил свою судьбу сыну: "...есть ли на свете отец счастливее Вашего? Я умиленно благословляю небо, даровавшее мне в старости опору в сыне, столь прекрасном по натуре, и мое нынешнее положение не только не унижает меня, но, напротив, возвышает и согревает мою душу трогательной мыслью, что я обязан моим теперешним благоденствием, после господа бога, только одному сыну..." Надо сказать, что г-на Карона грела мысль не об одном сыне. В ту пору его обхаживали две дамы почтенного возраста, г-жа Грюель, которой старый часовщик дал прозвище г-жа Панта, и г-жа Анри. В конце концов, после долгого жениховства, он уступит авансам второй. Что до Бекасе и Тонтон, то за ними на улицу Конде последовал рой воздыхателей. При переезде Жанна-Маргарита, по прозвищу Тонтон, как и сестра, присвоила себе дворянскую частицу и стала именоваться де Буагарнье - в память о своем дяде Кароне де Буагарнье, умершем в чине капитана гренадеров. Частыми гостями на улице Конде были дальняя родственница Каронов Полина Ле Бретон, уроженка Сан-Доминго, к прелестям которой не остался равнодушен Пьер-Огюстен, и ее тетушка г-жа Гаше, а также Жано де Мизон, молодой адвокат Парижского парламента, де ла Шатеньре, конюший королевы, и шевалье де Сегиран, креол, как и Полина. Весь этот очаровательный мирок любит, играет в любовь или порой прикидывается, что любит. "Дом, - пишет Жюли, - любовная пороховница, он живет любовью и надеждами; я живу ими успешнее всех прочих, потому что влюблена не так сильно. Бомарше - странный тип, он изнуряет и огорчает Полину своим легкомыслием. Буагарнье и Мизон рассуждают о чувствах до потери рассудка, упорядоченно распаляя себя, пока не впадут в блаженный беспорядок; мы с шевалье и того хуже: он влюблен как ангел, горяч как архангел и испепеляющ как серафим; я весела как зяблик, хороша как Купидон и лукава как бес. Любовь меня не дурманит сладкими напевами, как других, а все же, как я ни сумасбродна, меня тянет ее испробовать; вот дьявольский соблазн!" Она ошибается, дьявол оставит ей на всю жизнь лишь цвета брата.

Чтобы потешить эту компанию, Пьер-Огюстен пишет парады, вдохновляясь теми фарсами, которые он, еще подростком, видел в ярмарочных балаганах. В XVIII веке парады модный жанр; при дворе и в аристократических замках обожают пьески, персонажи которых, простолюдины, объясняются на таком исковерканном французском, что их "косноязычию и оговоркам смеются взахлеб, надрывая животы". Но самое удивительное, как справедливо отмечает Жак Шерер, что "уже парады Бомарше отличаются политической остротой". В параде "Жан-дурак на ярмарке" Бомарше задевает все сословия. Кроме "Жана-дурака" найдены еще четыре парада Бомарше: "Колен и Колетта", "Семимильные сапоги", "Депутаты де ла Аль и дю Гро Кайу", "Леандр, торговец успокоительным, врач и цветочница". В этих небрежно написанных текстах, единственной целью которых было позабавить, исследователи нашли наброски некоторых персонажей и тем "Цирюльника" и "Женитьбы". Это вполне естественно. Не думаю, однако, что есть нужда слишком подробно останавливаться на безделках Бомарше, которыми сам он отнюдь не гордился и которые не публиковал при жизни. Парады нередко бывали гривуазны и уснащены более или менее смелыми намеками. Играли их в полумраке, чтобы позволить женской половине публики краснеть, не привлекая к себе внимания. В те времена зрители повсюду видели двусмысленности. Малейшее словечко, самая невинная фраза тотчас наполнялись скабрезным содержанием. Шерер наткнулся в "Альманахе зрелищ" на прелестный пример подобного умонастроения: "Некая знатная дама, присутствовавшая на представлении "Короля Лира", услышав полустишье: "Отцом хочу я быть!", воскликнула: "Ах! Как это непристойно".

Пари-Дюверне, отнюдь не мизантроп, нередко приглашал всю компанию в Плезанс - свой замок в окрестностях Ножан-сюр-Марн. Еще чаще веселое общество собиралось в Этиоле, у Шарля Ленормана, финансиста и генерального откупщика, оставшегося в истории главным образом как счастливый или несчастный - в зависимости от точки зрения - супруг Жанны Пуассон, более известной под именем г-жи де Помпадур. Здесь в присутствии маркизы, которая, впав в немилость, вернулась к мужу, а также других знатных дам, например г-жи д'Эпине, Бомарше и Жюли разыгрывали вдвоем или с кем-нибудь из гостей пресловутые парады. Брат и сестра - пара, быстро вошедшая в моду, - не пропускают ни одного празднества, ни одного пиршества, где на стол подаются новинки кухни - ортоланы, волованы и перепелки "а ла финансьер". Состояние обязывает! На этих беззаботных празднествах у Бомарше завязываются мимолетные романы, реже дружеские отношения. Но чем дальше, тем трезвее смотрит он на окружающее. Этот мир никогда не станет его миром. Он уже вынес ему приговор: получать, брать или просить, разве не к этому сводится весь секрет жизни придворного? Но зато в обличье Жана-дурака Бомарше может дать себе волю, поиздеваться, сбить спесь с генеалогического древа:

"Кассандр. Но разве он не приходится вам дедом по отцовской линии?

Жан-дурак. Разумеется, сударь, это мой дед по отцовской, материнской, братской, теткинской, надоедской линии. Это ведь тот самый знаменитый Жан Вертел, который тыкал раскаленной железякой в задницу прохожим на Пон-неф в лютые морозы. Те, кому это было не в охотку, возмещали ему хотя бы расходы на уголь, так что он быстрехонько составил себе состояние. Сын его стал королевским секретарем, смотрителем свиного языка, сударь; внук его, семи пядей во лбу, он теперича советник-докладчик при дворе, это - мой кузен Лалюре. Жан Вертел, мадемуазель, которого вы, конечно, знаете, Жан Вертел отец, Жан Вертел мать, Жан Вертел дочери и все прочие, вся семья Вертела в близком родстве с Жопиньонами, от которых вы ведете свой род, потому что покойная Манон Жан Вертел, моя двоюродная бабка, вышла за Жопиньона, того самого, у которого был большой шрам посреди бороды, он подцепил его при атаке Пизы, так что рот у него был сикось-накось и слегка портил физиономию". И т. д.

Остроумие не слишком тонкое, спору нет, позвольте, однако, Бомарше потешить светское общество за его собственный счет, испробовать оружие в предвидении более серьезных атак. От этого Жана Вертела, о котором я еще не сказал вам, что он приходится внуком Жану Протыке, чей род восходит к Жану Муке, прямому потомку Жана Безземельного и Жана Бесстыжего, от этого Жана Вертела, позволим себе каламбур, уже попахивает жареным, попахивает крамолой.

Не все уши были снисходительны. Некий шевалье де С.
– до потомства дошла от него лишь начальная буква, - обозленный выходками Бомарше, затеял с ним ссору и вызвал его на дуэль. Наконец-то нашему герою, имевшему лишь квитанцию на дворянство, представился случай сразиться. Не откладывая дела в долгий ящик, противники сели на коней и отправились под стены Медонского парка. Там Бомарше выпало печальное преимущество пронзить шпагой сердце шевалье. Гюден рассказывает на свой - то есть трагический - лад о крови, которая, булькая, вырвалась из груди поверженного, о страданиях Бомарше, пытавшегося заткнуть рану своим носовым платком, дабы остановить кровотечение, о высоком благородстве жертвы, прошептавшей умирая: "Сударь, знайте, вы пропали, если вас увидят, если узнают, что вы лишили меня жизни". Бомарше был потрясен поединком и не любил о нем рассказывать, хотя все и сложилось для него наилучшим образом. Прискорбное событие не попало на язык сплетникам, но победитель предпочел сам предупредить о случившемся принцесс, а затем и короля, который даровал ему прощенье. Впоследствии Бомарше избегал дуэлей. Г-ну де Саблиер, искавшему с ним ссоры несколько дней спустя, он написал: "Я надеюсь убедить Вас, что не только не ищу повода подраться, но более чем кто-либо стараюсь этого избежать". Бомарше никогда не чванился ни своей победой, ни своим умением владеть шпагой.