Босс

— Если моя компания не смущает… тебя.

— Эми, — легко подсказывает она ему, внутри тихо радуясь: давно надо было разрушить эту границу. Она не принцесса в замке, а просто один из вечных рабов. Чокер и шрам на шее будут напоминать ей об этом каждую секунду. А вот дружба с дворецким, как показала вчерашняя беседа с Ником — дело довольно интересное. — Не знаешь, куда уехал Алекс? Распоряжений для меня не оставлял?

Они вместе направляются к кухне, и по пути Кларксон с облегчением расстёгивает свой форменный пиджак. В кои-то веки позволяет себе чуть согнуть спину, не держась в рамках выдрессированного временем слуги. Интересно, сколько лет он работает на эту семью? Вероятно, дольше, чем живёт на свете сам Алекс.

— Нет, Эми. Даже не спрашивал о тебе, и что ты пропадала где-то полночи он тоже вряд ли видел. После… игры в покер Александр ещё пару часов работал с бумагами в кабинете, а потом ушёл спать, — такого подробного отчёта она и не ожидает, зато многое сразу проясняется. Вероятно, сегодняшнее безделье для неё — его способ отблагодарить за вчерашнюю помощь.

Или он попросту забыл о ней, как уже не раз бывало.

— Значит, я сегодня предоставлена самой себе, — наигранно весело подводит Эми итог и смело подходит к навороченной кофемашине на гигантской пустующей кухне, сверкающей глянцевым холодом. — Капучино, эспрессо?

— Капучино, — Кларксон присаживается на один из стульев и с наслаждением вытягивает ноги. В его возрасте уже явно не так просто исполнять обязанности едва ли ни единственной прислуги в доме. Помимо него Эми замечала лишь нерасторопную итальянку-повариху, абсолютно не говорящую по-английски, и приходящую три раза в неделю чернокожую горничную, также не отличающуюся знанием языка. Природное любопытство даёт о себе знать, и пока загудевшая кофемашина варит свой напиток, Амелия разворачивается к дворецкому и с как можно большей участливостью замечает:

— Наверное, чертовски сложно работать в этом доме в таком возрасте?

— Раньше было проще, — согласно вздыхает Кларксон. — При Эдварде. Гости приходили чаще, но зато после них было меньше… уборки.

Эми усердно кивает, всецело понимая, что он имеет ввиду. Хочется направить разговор в интересующее её русло, и она закидывает первый пробный камень: благо, старику явно скучно, и возможности поболтать о прошлом он не упустит.

— А каким он был? Эдвард? Таким же…

— О, нет-нет, — ей даже не приходится договаривать, потому как Кларксон торопливо мотает головой. — Он взял меня в свой дом в очень сложный период моей жизни, когда я был на грани того, чтобы просить милостыню. Чем, конечно, очень выручил, и я до сих пор ему благодарен. Да, Эдвард занимался нелегальным бизнесом, но делал это совсем иначе. Умел к каждому найти подход, компромисс. Его очень уважали партнеры. И в приступе гнева я видел его всего дважды за все тридцать лет службы: когда он узнал, что его жена умерла в родах, и когда Алекс…кхм.

— Алекс — что? — живо заинтересовалась Эми, нащупав нужную ей ниточку и цепляясь за неё моментально. — Он злил отца? У них были плохие отношения?

— Алекс — маленькое, избалованное чудище, — сухо выдавливает Кларксон так тихо, словно боится, что его подслушивают. Нервно потирает шею, оглядываясь на дверной проём, но всё же продолжает. — Как единственный наследник и последнее, что осталось у Эдварда после смерти любимой жены, он получал абсолютно всё. Ему вообще никогда не отказывали, а отец пытался компенсировать отсутствие матери своим вниманием и кучей услужливых нянек. И когда Алексу было восемь, он столкнул одну из них с лестницы, потому что та не дала ему шоколада. Бедняга свернула себе шею.

— Няньки бывают сильно раздражающими, — бездумно шепчет Эми, с лёгким холодком впитывая такие истории. Но если она хочет понять его, то должна узнать ещё больше. — И что сделал Эдвард? Наказал сына?

Кларксон грустно усмехается, складывая руки на груди.

— Ты ещё не поняла? Маленькому принцу было позволено абсолютно всё. Эдвард злился, пока собственноручно закапывал няньку, не хотел огласки среди подчинённых. Но в итоге просто уволил всех приближённых, кроме меня и управляющего фирмой, чтобы его отпрыск больше никого не покалечил. Алексу даже пальцем не погрозил, чем распустил его окончательно. Я пытался открыть ему глаза, доказать, что его сын растёт агрессивным, эгоистичным манипулятором. Надеюсь, хотя бы в ночь своей смерти он всё это осознал. Ты же спрашиваешь поэтому, да? — проницательность старика несколько обескураживает, и Эми сконфуженно улыбается. Конечно, у неё на лбу написано, к чему ведут все эти вопросы. — Я обеспечил ему алиби лишь в память об Эдварде, который бы перевернулся в гробу, если бы его отпрыск попал за решётку. Но выгораживать его не стану, как и оправдывать хоть что-то из того, что Алекс творит.

— Если ты его так осуждаешь — почему же не уйдешь на заслуженную пенсию? — удивлённо поднимает брови Эми.

— Лишь потому что без дела, которым занимаюсь половину жизни, я снова начну прикладываться к бутылке, — Кларксон опускает виноватый взгляд в пол, неловко замолкая. Чтобы не смущать его ещё больше, Амелия забирает из кофеварки две наполнившихся чашки и с улыбкой подносит одну из них дворецкому:

— Я понимаю. Все мы тут находимся потому что сами так решили. И спасибо за откровенность, Кларксон.

***

Стучит несмело, одной рукой, потому как в левой держит негромко звякнувшую о блюдечко фарфоровую чашку с кофе. Эми не страшно, даже после всего, что узнала с момента предыдущей встречи с Боссом. Пусть все окружающие считают Алекса законченной мразью, но для неё возведённый пьедестал не пошатывается ни на миг. Тёмно-вишнёвый атласный халат неприятно морозит плечи: в Браунвилле всегда несколько прохладно, а возле кабинета хозяина в конце коридора особенно ощущается холодок. На третий робкий стук в дубовую дверь ей наконец-то слышится чуть хрипловатый голос, вызвавший мурашки предвкушения:

— Войди, Эми.

И как узнал, что это она? Улыбка сама поселяется на лице, и Эми осторожно протискивается в дверь, тщательно стараясь не расплескать капучино в чашке. Даже давящее до сих пор чувство вины отходит на второй план, когда видит сидящего за столом Алекса. Его кабинет она любит едва ли не больше своего крохотного балкона. Большой и минималистично-элегантный, пропитанный ароматом кубинских сигар и восточных пряностей. Высокое окно за спиной хозяина завешано жалюзи, и тусклый жёлтый свет создают современные панели на потолке. Его удобное кожаное кресло примыкает к широкому массивному столу тёмного дерева. По правой стороне комнаты длинный и узкий аквариум с голубоватой подсветкой, на который Эми предпочитает не смотреть лишний раз: уж очень не нравятся ей его хищные жильцы с острыми зубами. Напротив стола, в противоположном конце кабинета, располагается удобный чёрный диван с велюровой обивкой — в первую неделю проживания тут Амелии даже повезло несколько раз проверить его на прочность своим телом. Левую сторону помещения занимает шкаф, набитый книгами и папками с документами.

— Ты, кажется, просил кофе? Перехватила Кларксона в коридоре, — она с тихим стуком ставит своё подношение перед Алексом, предусмотрительно не загораживая раскинутый ворох бумаг со множеством мелких цифр. — Отчёты?

Она не обольщается, что он хотя бы поднимет на неё взгляд. Слишком занят. Но сейчас ей требуется его присутствие столь остро, что в ход идут все приёмы, какие могут быть в арсенале сходящей с ума без внимания женщины. Атласный халат экстремальной длины, изящное нижнее бельё из дальнего уголка шкафа. Распущенные волосы, даже чуть завитые на кончиках: слишком много свободного времени у неё было сегодня в ожидании его возвращения домой.

— Минусы владеть легальным бизнесом, — чуть раздражённо закатывает глаза Алекс, напряжённо вчитываясь в очередную бумажку со столбиками цифр. — Чёртовы налоги…

Густые брови сурово сведены, и вид у него сегодня максимально растрёпанный и усталый. Таким Эми доводилось его видеть крайне редко за всё время знакомства. Чтобы помята тёмно-коричневая рубашка, даже не заправленная в брюки, чтобы практически торчком не приглаженные каштановые волосы. Алекс на удивление рассеянно нащупывает пальцами чашку и не глядя отпивает кофе. Не прогоняет, но и не обращает особого внимания на присутствие наблюдательницы. И она принимает это за предоставленный шанс извиниться — пусть даже не вслух, ведь смелости не хватает, чтобы признаться в поцелуе с другим.