Бостонцы

Теперь предстоящий ей уход казался почти благословением. Голова её была откинута назад, на спинку кресла, лента, которая обвивала её старинную шляпу, болталась свободно, и вечерний свет окрасил её восьмидесятилетнее лицо, придав ему чистоту и поразительную безмятежность. Рэнсому виделось что-то величественное в доверчивом отчуждении всей её позы. Что-то в ней говорило, что она была готова уйти уже очень давно, но ожидала нужного часа со своей привычной верой, что всё идёт к лучшему. Только теперь, когда настал тот самый момент, её не покидало ощущение, что эта отсрочка была самой большой роскошью в её жизни. Рэнсом знал, почему в глазах Верены стояли слёзы, когда она смотрела на свою страдающую подругу. Она часто пересказывала ему истории мисс Бёрдси о её великом призвании, её миссии, которую она снова и снова выполняла среди чёрных южан. Она учила их читать и писать, она доставляла им Библии и рассказывала о друзьях, которые на Севере молятся за их свободу. Рэнсом знал, что Верена поведала ему всё это не для того, чтобы он начал стыдиться своего происхождения, своей связи с теми, кто в недалёком прошлом считал рабство необходимым. Он знал это, потому что она слышала от него лично всё то, что он думает по этому поводу. Однажды он сделал нечто вроде исторического обзора проблемы рабства, и ей пришлось признать, что к этому проявлению человеческого скудоумия он был не менее чувствителен, чем к любому другому. Но она настаивала на том, что хотела бы заниматься именно этим – путешествовать, в одиночку, держа свою жизнь в своих руках и сражаясь на благо милосердия в стране, население которой настроено решительно против неё. Она считала это лучшей долей, нежели пустую болтовню о правах с благоустроенных сцен Новой Англии, освещённых газовыми лампами. Рэнсом только произнёс: «Чепуха!». У него была теория, как мы уже узнали, что он знает о склонностях Верены гораздо больше, чем она сама. И это нисколько не ограждало её от чувства, что она слишком поздно пришла к героической эпохе Новой Англии, тогда как мисс Бёрдси была древнейшим памятником тех времён. Рэнсом не мог скрыть своего восхищения, особенно сейчас. Он не раз говорил Верене, что хотел бы встретить старую леди в Каролине или Джорджии перед войной – увидеть её среди чернокожих и поговорить с ней об идеалах Новой Англии. Многие аспекты той жизни не волновали его теперь, но в то время они не могли не вдохновлять. Мисс Бёрдси отдавала всю себя на протяжении целой жизни, и теперь казалось странным, что не осталось чего-то большего, нежели память об этом. Взглянув на Олив, он понял, что та решила его игнорировать, и в течение нескольких минут, пока они были рядом, она ни разу не поймала его взгляд. Вместо этого она отвернулась, когда доктор Пренс, склонившись над мисс Бёрдси, сказала:

– Я привела к вам мистера Рэнсома. Вы хотели его видеть!

– Я очень рад видеть вас снова, – заметил Рэнсом. – С вашей стороны было очень любезно вспомнить обо мне.

При звуках его голоса Олив поднялась и покинула то место, где находилась. Она села в кресло на другом конце веранды, развернулась, чтобы положить свои руки на спинку, и зарылась в них с головой.

Мисс Бёрдси посмотрела на молодого человека затуманенным взглядом.

– Я думала, вы уехали. Вы больше не возвращались сюда.

– Он всё свободное время провёл в прогулках. Ему очень нравятся эти места, – сказала Верена.

– Что ж, земля здесь на самом деле очень красива, насколько мне видно отсюда. С первых дней мне не хватало сил, чтобы прогуляться. Но теперь я смогу наверстать, – она улыбнулась, когда Рэнсом движением выразил готовность помочь ей встать, и добавила. – О, я совсем не имела в виду, что собираюсь вставать с кресла.

– Мистер Рэнсом несколько раз катался со мной на лодке. Я показывала ему, как закидывать удочку, – сказала доктор Пренс, которая, казалось, не была склонна к сентиментальности.

– Что ж, вы были на нашей стороне. Есть все основания полагать, что вам положено чувствовать себя одним из нас.

Мисс Бёрдси посмотрела на своего гостя с таинственной готовностью, как будто она планировала продолжать общение с ним. Затем её взгляд скользнул в сторону – она желала увидеть, что с Олив. Увидев, что та находилась в одиночестве, она закрыла глаза и безуспешно пыталась разгадать загадку тех отношений, которые установились между Бэзилом Рэнсомом и хозяйкой этого дома. Она явно была слишком слаба, чтобы задуматься над этим всерьёз, но сейчас, готовясь уйти, чувствовала порыв к примирению и согласию. Они услышали низкий, мягкий вздох – он означал смирение, признание того, что это чересчур сложно, капитуляцию. Рэнсом на мгновение испугался, что она захочет обратиться к Олив, предпринять попытку заставить их примириться, чтобы доставить ей удовольствие. Но силы оставляли её. К его большому облегчению, хотя он и не был против примирения, сама поза мисс Ченселлор и её отвернувшееся лицо с выражением отчаяния и бессилия давали понять, как бы она восприняла такое предложение. Мисс Бёрдси с благородным упрямством цеплялась за мысль о том, что, несмотря на изгнание из дома, которое стало результатом чувствительной ревности Олив, Верена увлекла его, заставила его уважать их. Рэнсом не видел ни одной причины, по которой такое заблуждение могло иметь для мисс Бёрдси хоть какое-то значение. Их связь в прошлом была столь быстротечна, что он не мог понять неожиданно возникшего интереса к его взглядам. Это было частью общего стремления к справедливости, которое жило в ней, жаждой прогресса. И в то же время это было проявлением интереса к Верене – подозрением, невинным и идиллическим, каким только и могло быть подозрение мисс Бёрдси, что между ними что-то было, что самый крепкий из всех союзов (по крайней мере, она была уверена, что дело обстояло именно так) Верене ещё только предстоял. Кроме того, южная кровь определяла всё: сладить с южанином было большим достижением для того, кто видел, какие умонастроения царили в хлопковых штатах. У Рэнсома не было ни малейшего желания разочаровывать её, к тому же он держал в уме предупреждение доктора Пренс о том, что ему не стоит разрушать её последние иллюзии. Он только покорно склонил голову, не понимая, что такого сделал и почему стал объектом такой привязанности. Его глаза встретились с глазами Верены, когда она посмотрела на него, и он увидел, что она пыталась уследить за ходом его мыслей, стараясь установить связь. Это сильно тронуло его: она ужасно боялась, что он выдаст её мисс Бёрдси, дав той понять, что она остыла. Верена стыдилась этого и вся дрожала от осознания опасности. Её глаза молили его быть осторожным в том, что он говорит. Её дрожь заставила его чуть вспыхнуть в ответ, – это было признание его влияния, признание, которое она всё же решилась сделать.

– Мы были очень счастливой маленькой командой, – сказала она старой леди. – И как же прекрасно, что вы смогли все эти недели быть вместе с нами.

– Это был великолепный отдых. Я очень устала и не могу много говорить. Но это было замечательное время. Я так много сделала.

– Я полагаю, вам не стоит говорить много, мисс Бёрдси, – сказала доктор Пренс, которая теперь стояла на коленях около неё. – Мы знаем, как много вы сделали. Вы думали о том, что каждый из нас знает, какова была ваша жизнь?

– Ну, это не так уж и много – я только пытаюсь удержать это. Когда я оглядываюсь назад отсюда, где мы сейчас, я могу оценить прогресс. Вот поэтому я хотела поговорить с вами и мистером Рэнсомом – я тороплюсь. Вы можете равняться на меня, но вы не сможете меня удержать. Сейчас я уже не хочу оставаться: мне кажется, что я должна присоединиться к тем, кого мы потеряли очень давно. Их лица теперь посещают меня, совсем молодые. Кажется, они ждут, будто всегда ждали, и хотят послушать. Вы не должны думать, что нет никакого движения вперёд, потому что вы не можете видеть всё сразу – вот, что я хотела сказать. И не сможете, пока не пройдёте длинный путь, который позволит вам оценить то, что вы сделали. Это я вижу, когда оглядываюсь назад: я вижу, что общество и наполовину не было живым, когда я была молода.

– Вы были той, кто пробуждал людей, и поэтому мы так любим вас, мисс Бёрдси! – заплакала Верена, неожиданно поддавшись эмоциям. – Если бы вам позволено было жить тысячу лет, вы бы думали только о других – только о человечестве. Вы наша героиня, святая, и мы не знали никого, кто бы был похож на вас!

Верена теперь не смотрела на Рэнсома, и в её лице не было ни осуждения, ни мольбы. Волна раскаяния, стыда захлестнула её – внезапное желание искупить свою тайну через признание благородства той жизни, какой была жизнь мисс Бёрдси.

– О, я не была столь великолепна. Я всего лишь заботилась и надеялась. Вы сделаете больше, чем я за всю свою жизнь – вы и Олив Ченселлор, потому что вы молодые и яркие, ярче, чем была я. Кроме того, начало уже положено.

– Что ж, начало положено именно вами, мисс Бёрдси, – заметила доктор Пренс, приподнимая брови, протестуя сухо, но любезно. Манера, с которой эта компетентная маленькая женщина потворствовала своей пациентке, доказывала, что добрая леди быстро угасает.

– Мы никогда вас не забудем, ваше имя станет для нас священным, и оно будет напоминать нам о простоте и преданности, – продолжала Верена тем же тоном, всё ещё избегая взгляда Рэнсома, будто желая остановить себя или связать себя клятвой.

– Что ж, то, чему вы и Олив посвятили свои жизни, захватило меня с головой, особенно в последние годы. Я хотела видеть свершившуюся справедливость. Я не смогла, но сможете вы. И Олив сможет. Где она – почему она не рядом со мной, почему не хочет попрощаться? И мистер Рэнсом увидит свершившуюся справедливость – и будет гордиться своей причастностью.

– О боже, боже! – плакала Верена, зарываясь головой в её колени.

– Вы не ошибаетесь, если думаете, что более всего я желаю защитить вашу слабость и ваше великодушие, – сказал Рэнсом тоном двусмысленным, но подчёркнуто вежливым. – Я навсегда запомню вас, как пример того, на что способна женщина.

Впоследствии он не корил себя за сказанное, ибо действительно считал бедную мисс Бёрдси, несмотря ни на что, воплощением женственности.

Что-то вроде тяжкого стона издала Олив в ответ на эти слова, которые показались ей неприкрытой насмешкой. В тот же момент доктор Пренс взглядом попросила его уйти.

– До свиданья, Олив Ченселлор, – прошептала мисс Бёрдси. – Я не желаю оставаться, хотя я бы хотела увидеть то, что предстоит увидеть вам.

– Я не увижу ничего, кроме стыда и разрухи! – выкрикнула Олив, кинувшись к своей старой подруге, пока Рэнсом безмолвно покидал сцену.

Глава 39

Он встретил доктора Пренс в деревне следующим утром, и, взглянув на её лицо, сразу понял, что всё то, что неизбежно надвигалось, наконец, случилось. Дело было даже не в грядущих похоронах, но теперь у неё не было даже мысли о том, чтобы закинуть удочку. Мисс Бёрдси тихо умерла, вечером, через час или два после визита Рэнсома. Им ничего не оставалось делать, кроме как перенести кресло в дом и наблюдать за её угасанием. Мисс Ченселлор и мисс Таррант сидели рядом, без движения, держа её за руки, и к восьми часам её не стало. Это была славная смерть. Доктор Пренс поделилась, что более своевременной смерти не видела за всю свою жизнь. Добавила также, что она была хорошей женщиной – старой закалки. Вот и вся надгробная речь, которую суждено было услышать Рэнсому о мисс Бёрдси. Впечатление от её смерти – простой и покорной – всё ещё было живо в нём, и в течение последующих дней он не раз отмечал для себя, что скромность и отсутствие помпы, которыми отличалась её карьера, наложили след на память о ней. Она была довольно известна, деятельна и напориста, практически вездесуща, она целиком посвятила себя благотворительности, своим убеждениям и различным движениям. И всё же единственными, кого действительно затронула её смерть, были три молодые женщины в деревянном доме на Мысе Кейп Код. Рэнсом узнал от доктора Пренс, что останки старой леди будут покоиться на маленьком кладбище в Мармионе, среди поросших мхом могил матросов и рыбаков. Оттуда открывался прекрасный морской вид, которым ей так нравилось любоваться. Она видела это место, когда только приехала и ещё могла передвигаться, и заметила вскользь, что приятно было бы покоиться здесь. Это не было последней волей: подобное вряд ли было в характере мисс Бёрдси – в конце своих дней становиться взыскательной или, впервые за восемьдесят лет, требовать что-то для себя. Но Олив Ченселлор и Верена восприняли это, как одобрение тишайшего уголка в бушующем и страдающем мире пилигримом милосердия, который никогда не видел ничего подобного.