Бостонцы

– Если вы не согласны с ней, ведите её на сцену и спорьте там: публике понравится, высший класс! – сказал мистер Филер Рэнсому, как будто считал это хорошей идеей.

– Она приготовила такую речь, такую речь, – заметил Селах мрачно, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

Никто не нуждался в подобных замечаниях, но его жену снова прорвало:

– Верена Таррант, я бы с радостью отшлёпала тебя! И ты называешь такого человека джентльменом? Я не знаю, куда подевался характер твоего отца, но надо остановить его!

Олив тем временем буквально умоляла своего родственника:

– Дайте ей один лишь шанс, только один: чтобы избежать краха и позора! Есть в вас хоть чуть-чуть жалости? Вы хотите, чтобы меня освистали? Это всего на один час. Есть у вас сердце или нет?

Её лицо и голос были нестерпимы для Рэнсома. Она закрыла собой Верену, и он видел, что страдания той ничтожны по сравнению со страданиями Олив.

– К чему этот час, если всё это лживо и мерзко? Всё равно – час или десять лет! Она моя или нет, и если она моя, то полностью, навсегда!

– Ваша! Ваша! Верена, подумай, что ты делаешь! – стонала Олив, нависая над ней.

Мистер Филер изрыгал проклятия и ругательства, пугая виновников – Верену и Рэнсома – смертной казнью. Миссис Таррант разрывалась в истерике, пока Селах беспорядочно бродил по комнате, раз за разом повторяя, что лучший день в его жизни скоро окажется втоптанным в грязь.

– Разве вы не видите, как прекрасны они, как добры они – если дают нам столько времени? Не кажется ли вам, что если они ведут себя так, они должны быть вознаграждены? – спросила Верена, божественно улыбаясь Рэнсому. Как нежно, как просительно она взывала к милосердию и доброте по отношению к хорошо настроенной толпе!

– Мисс Ченселлор может наградить их так, как пожелает. Верните им деньги и обеспечьте скромный подарок каждому.

– Деньги и подарки? Я просто обязан пристрелить вас, сэр! – истошно вопил мистер Филер. Публика действительно была очень терпелива, и с этой точки зрения, конечно, заслуживала переживаний Верены. Но теперь было уже далеко за семь часов, и первые симптомы негодования – вопли и посвистывания – уже начали просачиваться в холл. Мистер Филер бросился в проход, ведущий к сцене, и Селах умчался за ним. Миссис Таррант, всхлипывая, бросилась на диван, и Олив, с неуёмной дрожью в голосе, спросила Рэнсома, чего он хочет от неё, – какого унижения, какой покорности, какой жертвы.

– Я всё сделаю – я буду послушна вам – я пойду на любую низость – я втопчу себя в пыль!

– Я ничего от вас не прошу, мне нечего делать с вами, – сказал Рэнсом. – Я всего лишь прошу вас не надеяться, что, взяв Верену в жёны, я скажу ей: «О, да, конечно, ты можешь отлучиться на час или два!». Верена, – продолжал он, – то, что там происходит просто ужасно. Уйдём, давай уйдём отсюда так далеко, насколько это возможно, и мы со всем справимся!

Совместная попытка мистера Филера и Селаха Тарранта успокоить публику, по-видимому, ни к чему не привела. Шум становился всё громче и громче.

– Оставьте нас, оставьте нас на минуту! – кричала Верена. – Дайте мне поговорить с ним, и всё будет хорошо! – Она подбежала к своей матери и потянула её с дивана к двери. Миссис Таррант присоединилась к Олив и, шатаясь и покачиваясь, расстроенные женщины, подталкиваемые Вереной, вышли в вестибюль, который, как видел Рэнсом, уже покинули полицейский и репортёр, переместившись туда, где битва была в самом разгаре.

– О, зачем вы здесь? Зачем, почему? – и Верена, повернувшись, бросилась к нему с этим протестом, который был всего лишь капитуляцией. Она никогда не принадлежала ему настолько, насколько сейчас, когда упрекала его.

– Вы уверены, что не ждали меня? – спросил он с улыбкой.

– Я не знала… Это было ужасно – невообразимо! Я увидела вас в зале, когда вы пришли. Как только мы вышли туда, как только я поднялась на ступени, ведущие к сцене, со своим отцом, я посмотрела – из-за его спины – и увидела вас. Я слишком нервничала, чтобы выступать! Я никогда бы не смогла, никогда, если бы вы были там! Мой отец не знал вас, и я ничего не сказала, но Олив догадалась, как только я вернулась. Она подбежала ко мне, она взглянула на меня – о, что это был за взгляд! И она догадалась. Ей не нужно было видеть всё своими глазами: когда она увидела, как я дрожу, она задрожала сама, потому что поняла – мы пропали. Послушайте их, послушайте, там, в зале! Я хочу, чтобы вы ушли – мы увидимся завтра, так долго, как вы пожелаете. Это всё, чего я хочу сейчас. Если вы уйдёте, всё будет хорошо – ведь ещё не поздно!

Рэнсом, столь поглощённый мыслями о том, что увести её из этого места, вряд ли заметил её странный и трогательный тон, её веру в то, что она действительно может убедить его. В этот момент она сбросила всё – все свои убеждения, всю верность делу. Всё это слетело с неё, как только она оказалось рядом с ним, и она просила его уйти, как помолвленная девушка просит об одолжении своего возлюбленного. К несчастью – всё, что она делала или говорила, всё, что она могла сказать, делало её ещё милее в его глазах, заставляло его ещё больше убеждаться в том, что эта бушующая толпа за стенами – всего лишь взбунтовавшийся сброд.

Он вовсе не собирался выполнять её просьбу и просто сказал:

– Конечно, Олив должна была знать, что я приду.

– Она бы знала, если бы вдруг вы не стали так неожиданно спокойны, после того как я покинула Мармион. Могло показаться, что вы смирились и решили ждать.

– Так и было, несколько недель. Они закончились вчера. Я был в ярости, когда узнал, что вы исчезли, и в течение недели после этого я два или три раза пытался найти вас. Потом я остановился, решив, что так будет лучше. Я знал, что вы очень хорошо спрятаны. Я решил даже не пытаться вам писать. Я чувствовал, что могу ждать – я много думал об этом в тот последний день в Мармионе. К тому же, мне казалось более приличным оставить вас с ней ненадолго. Возможно, вы скажете мне сейчас, где вы были.

– Я была с отцом и матерью. Она отправила меня к ним, с письмом. Я не знаю, что было в нём. Может быть, деньги, – произнесла Верена, которая теперь готова была рассказать ему всё, что угодно.

– И куда они увезли вас?

– Я не знаю – мы были в разных местах. Однажды мы день провели в Бостоне, но только проездом, в карете. Они были так же испуганы, как Олив. Они хотели, во что бы то ни стало, спасти меня!

– Тогда им не следовало приводить вас сюда сегодня. Как вы могли сомневаться, что я приду?

– Я не знаю, что думала, и не знала, пока не увидела вас – и вся моя сила тут же покинула меня. И если бы я попыталась говорить – когда вы сидели в зрительном зале – я бы постыдно провалилась. Здесь была ужасная сцена – я молила о задержке, о времени, чтобы прийти в себя. Мы ждали и ждали, и когда я услышала, как за дверью вы говорите с полицейским, мне показалось, что всё прошло. Но если вы покинете меня, все мои страхи вернутся! Они снова затихли – отец, должно быть, заинтересовал их.

– Я надеюсь на это! – воскликнул Рэнсом. – Если мисс Ченселлор наняла полицейского, она, должно быть, ожидала меня.