Ботаник vs. Плохиш

— Эй, Саш…

Голос Влада догнал меня уже у подъезда.

Развернулась — он стоял все на том же месте. Стоило на него посмотреть, как он отвел глаза, уходя с траектории моего взгляда. Носок его кроссовки с громким плеском отправил маленький камешек на дно лужи.

Сердце гулко заколотилось в груди.

Повисшая пауза, будто растянулась на несколько световых лет. Я уже начала перебирать самый лучший варианты продолжения фразы, начавшиеся с «Эй, Саш…», как услышала:

— Перезвони… брату. А то он беспокоится.

От души не отлегло — все-таки мне еще было стыдно, что я игнорировала звонки и смс от Влада-Ботаника — но я хоть немного успокоилась. Шокирующие откровения, если они и были Чернышев оставил при себе.

Перед входной дверью замерла. Невнятные голоса, разговор на повышенных тонах и плач перепуганного ребенка. Догадка прошила насквозь, на мгновение пригвоздив к месту.

Пришлось сделать над собой немалое усилием, чтобы сделать шаг, схватить ручку и потянуть ее вниз.

Спор, знаменующий конец семьи — пускай и без экранной идиллии, но все же… — стал громче, стоило открыть дверь.

— Надька? Она? Ты же говорил, что с ней все! Я бы еще простила, будь это кто-то другой. Но моя племянница-малолетка?!

Дрожь пробрала до кончиков пальцев. Впервые мама так кричала, будто хотела докричаться до чертей в Преисподней, чтобы они насадили папу на свои виллы. Тот, напротив, непривычно лепетал, его голос тонул в излияниях праведного гнева мамы.

— Она не малолетка. Ей 23… И она… Бе… Бер…

— А тебе 36! 36! Сережа!

И весь этот ужас происходил под аккомпанемент детского плача. Братик, полностью одетый, лишь курточка наполовину расстёгнута. Пыхтит, заливается слезами, а лицо красное-красное.

— Да ты сама не святая! Я еще не забыл, что было 1,5 года назад. Я даже не уверен, что Сережка…

— Заткнись! Ты сам знаешь, чья это вина…!!

Захотелось поступить так же, как брат: заткнуть уши и закричать во весь голос, чтобы всего это не слышать. Вместо этого поддалась другому своему порыву: подхватила дайпер-бэг, потом Сержика усадила в коляску, брошенную в прихожей — и на выход.

После растерянности и отрицания (несмотря на прохладные отношения с папой, в душе я не хотела верить, что все, конец) наступила злость.

Раз уж они не могут решать проблемы цивилизованно, я не собираюсь все это выслушивать! И Сережке не позволю!

С яростным энтузиазмом викинга, переплывающего Атлантический океан, толкала коляску по тротуары, шлепая по лужах в своих новых берцах.

Сережка очень быстро уснул. Да и мне свежий воздух пошел на пользу. Из головы ушел болезненный стук, дышать даже стало легче.

Но надолго меня не хватило: в сапогах начало противно хлюпать, даже сносная погода в таком состоянии не радовала.

Куда податься? К двоюродной тетке? На другой конец города?

Ага, а потом объяснять, почему приперлась и мелкого с собой притащила…

Да, тетя Женя, если узнает, что ее дочь не просто закрутила интрижку с моим отцом, так еще и забеременела… Она-то думает, что Надя живет своей тихой жизнью в соседнем городе… То-то папа постоянно по командировкам разъезжает…

С нее станется вооружиться дробовиком — и поскакать к моим родителям на помощь маме в свершении кровавого возмездия…

Сейчас я не была уверена, что способно гладко, без сучка, бе запинки, соврать.

Сама не заметила, как в размышлениях завернула на знакомую улицу.

Замедлила шаг, потому что не была уверена, что чета Чернышевых-Караевых примет нас с Сержиком с распростертыми объятиями, учитывая, что я всю неделю игнорировала Влада, который пострадал, вступившись за меня.

Когда подошла к дому, заметила, что ворота открыты.

Как будто ждали…

Потопталась на границе между общественной и частной собственностью. И тряхнув головой, подтолкнула коляску вперед — она подпрыгнула, Сержик закряхтел, просыпаясь.

Оставив коляску у крыльца, поднялась и постучала. Нерешительно и глухо.

Сердце замерло, когда услышала шаги.

Что если он разозлился, из-за того, что я не отвечала? Прогонит меня и не захочет видеть?

36

Придется бесцельно бродить по улицам. И мусолить в голове все, что сейчас творится у меня дома. Помирятся ли? Или все, конец…?

Сердце сжалось.

Не думала, что буду переживать, если папа с мамой разведутся… Папа не особо участвовал в моей жизни, но все же… Были моменты. Как и в каждой семье. Мне было 13, и он взял меня на рыбалку. В соседнюю деревню, где жил его брат. По ощущениям тогда — это было самое ужасное лето в моей жизни. Но сейчас… Становилось тоскливо, стоило представить, что больше таких вот совместных воспоминаний больше не будет. Что я больше не буду сидя на диване у телевизора закатывать глаза и цокать на каждый папин комментарий, только ему кажущийся самым остроумным.

Когда дверь открылась, я не сразу подняла глаза, гипнотизируя взглядом деревянное крыльцо.

Я вдруг поняла, что это может быть не только один из Владов или они оба. Ведь в доме живет еще один человек. И этот человек — директор. Который вряд ли обрадуется гостям, способным за минуту разбить какую-нибудь раритетную вазу.

Уверенно подняла взгляда, искренне надеясь, что я не выгляжу совершенно потерянной жалкой девочкой. Правда, улыбнуться себя заставить не смогла.

Это бы Влад. Влад-Плохиш. В той же куртке, с немного взъерошенными волосами.

Понимание в глубине этих серых глаз сразило наповал — растопило все возможные ледяные стены (если они еще оставались).

Подступающие слезы обожгли переносицу.

Этот взгляд… Взгляд был таким родным, близким… Что я не удержалась — поддалась порыву. И шагнула.

Не успела я сообразить, нажать на тормоза — как мои руки скользнули по мужскому торсу, заключая парня в капкан принудительных объятий. Кажется, я опомнилась только когда почувствовала сквозь кожанку его лопатку.

Застыла, хотела сдать назад. Но Чернышев ответил: его ладонь мягко коснулась моих волос. Вздох облегчения непроизвольно вырвался из моих легкий. Потерлась носом о его поскрипывающую куртку. Уже знакомый запах кожи и мыла или геля для душа, понятно — горьковато-сладкий.

Руки парня переместились на спину — почти невесомые поглаживания успокаивали.

Я пришла, чтобы излить душу, пожаловаться… Но нашла нечто совсем другое. И те чувства, что накатили так внезапно беспокоили. Если не сказать больше — пугали. Потому что признание самой себе в том, что я по своей глупости и неосторожности влюбилась в двух братьев — ставило меня перед выбором. Который, кажется, вообще нереально было сделать.

Но и выбираться из таких теплых объятий, бормотать оправдания и извинения было выше моих сил. Внутри все съеживалось и протестовало, стоило просто задуматься об этом. Мой импульсивный поступок чувствовался правильным и естественным. Ровно так же, как тогда в парке, когда я хотела поцеловать Влада-Ботаника. Это было из тех редких поступков, которые несмотря на свою притягательность, не оставляют после себя чувство вины.