Боярыня

— И долго ждать твоего часа? — спросила я, прислушиваясь к своему телу. Малыш успокоился, а прочие органы намекают, что долго терпеть я не смогу.

И словно в ответ на мои слова донеслись глухие, размеренные и частые удары колокола — набат. Наталья вздрогнула, очень быстро, в два небрежных хлопка, вероятно, богохульно, приложила ладонь к лицу и потом к груди, ахнула тревожно и засуетилась.

— Ай, спаси нас Пятеро, дай Сильный сил матушке-владычице, царице нашей, — воскликнула она и принялась одну за другой тушить свечи.

Глава четвертая

Что-то происходило, и нехорошее. Но я была обречена сидеть и жаждать самого прозаического — облегчения.

Если бы мне дали шанс вернуться в прежний мир, я озвучила бы родившуюся в моей голове идею: героиня перед родами, кругом дикость полнейшая, нет ни лекарств, ни расторопных знающих докторов, и на непобедимую Мэри-Сью бедняжка не похожа. Зомби-апокалипсис, супергероика, городские легенды — что угодно, и посмотрела бы, как сценаристы с этим справятся. Подозревала, что никак. Они привыкли работать с проверенными паттернами, приводящими проекты к успеху.

Не всякий врач обойдется в поле без инструментов, не всякий метеоролог предскажет катастрофу, глядя на мечущихся в небе птиц. Прогресс сделал людей и всесильными, и слабыми одновременно.

Наталья тем временем встала посреди комнаты, приложила руку к груди. Несмотря на некоторое волнение поначалу, сейчас она успокоилась, успев, видимо, сделать все, что считала нужным, и я, закусив губу, потому что позывы становились чрезмерно настойчивыми, прислушалась к ее словам.

— Из тьмы вечной, из земель дальних летят птицы черные, до крови жадные. Кто не скрылся, того погубят, и следов не найдешь, не сыщешь. Смотрят Пятеро на зло великое, на муки людские. Встала Милостивая, дала кров всем людям. Встал Хитрый, послал силу в руки владычицы. Встала Мудрая, направила силу на птиц смертоносных. Встал Справедливый, обратил силу против черных птиц. Встал Сильный, развеял птиц по ветру, прахом стало зло. Пятеро хранят земли наши, хранят матушку-владычицу нашу, силу ее хранят и престол ее. Под защитой земли, под покровом благим люди, не настигнет зло темное нас, не достанет из крова нашего…

Это была не молитва — легенда. Колокольный звон утих, и я слышала отчетливые, уверенные, пусть и тихие, слова, а потом прямо над моей головой что-то ударило сильно и заскрежетало огромными когтями по крыше. Все мое тело сковало вязким ужасом, будто я провалилась в ледяное болото по шею.

— Ничего, ничего, матушка, — не меняя молитвенной позы, успокоила меня Наталья. — Как села тварь темная, так и улетит. Здесь она нас не достанет. Вон, не было такого на людской памяти, чтобы кров Милостивой от мор не укрыл.

Я проследила за ее взглядом: надо же, фигурки Пятерых? Я ни за что бы не догадалась, что выточенные из дерева зверюшки — боги. Лиса, медведь, кажется, росомаха, волк, сова, — качая головой, Наталья подошла к полочке, взяла одну из фигурок и вручила мне.

Медведь. И кто это?

— Вот она, матушка-Милостивая, пусть у тебя и будет, пока от бремени не разрешишься, — посоветовала Наталья. — Спрячь. А в окно не смотри, нечего там.

Медведица. Я с изумлением разглядывала фигурку, понимая, что выглядит это несколько странно, потому что боярыне Екатерине Кириловне Пятеро в диковинку быть никак не могли. Медведица была толста, возможно, тоже беременна, лапы ее были сложены на выступающем животе, она чуть набок склонила голову, прикрыла глаза-бусинки, и я поражалась, как безукоризненно неизвестный мастер передал полное спокойного достоинства и доброты выражение медвежьей морды, выточил каждую шерстинку и коготок, раскрасил и глаза, и украшения, и головной убор богини — точь-в-точь такой же, как мой, который я не пожелала надевать. Фигурка была не больше половины моей ладони — восхитительно тонкая работа, настоящее произведение искусства.

За окном сверкнула бело-голубая вспышка, и с крыши с мерзким скрежетом-криком сорвалось притихшее было нечто. Вспышки пошли одна за одной, улица за окном наполнилась верещанием и треском, длилось это недолго, но я не могла не заерзать на скамье, пытаясь повернуться к окну, и даже мои потребности отступили от любопытства. Матовое темное стекло не давало ничего рассмотреть, по не слишком довольному моими кривляниями лицу Натальи я рассудила, что все в порядке и беспокоиться уже не о чем.

— Там были люди, — вспомнила я.

— Ай, матушка, — поморщилась Наталья. — А и были, а как услышали звон, так их и не стало. Кто под морами-то ходить будет, кто себе враг?

— И этого ты ждала?

Ну допустим, возле дома нет теперь никого.

— Соберу тебя, матушка, — Наталья наклонилась ко мне и быстро зашептала: — Соберу, будто в приказ, а ты в возок сядешь, там тебя Афонька мой быстро довезет куда надо. У сватьи моей, Фроськи-Хромой, будешь, она и примет у тебя, и выкормит, а там, глядишь, уладится все. Давай только, матушка, скоренько, час ночной, темный, до утра успеть надо. Пятеро да помилуют. А возок твой, — продолжала она, видя, что я очень хочу задать ей вопрос — какая наивность, меня же найдут в два счета! — Возок твой, матушка, не обессудь, Афонька порубит да одежу твою раскидает. Мол, тьма за боярыней лихой и явилась. Никто и искать не будет, не впервой так.

— Мне бы… облегчиться, — сказала я, прикусив губу. — Раз уж пить не несешь.

— Ай, что молчишь, матушка! — возмутилась Наталья, метнулась в угол комнаты и извлекла из-под скамьи крепкий деревянный ночной горшок с расписной крышкой. — А ну-ка, подсоблю тебе.

Следующие несколько минут я могла бы назвать величайшим унижением, не цени я качество жизни выше условностей. Наталья водрузила горшок, к слову, очень чистый, на скамью рядом со мной, резко выдохнув, одним махом поставила меня на ноги, тренированно задрала мои тяжелые юбки и безошибочно усадила меня куда следовало. Я могла лишь поразиться ее навыкам и огорчиться полному отсутствию у меня нижнего белья.

Ребенок затолкался, когда Наталья пересаживала меня с горшка обратно на скамью, и я впервые подумала — кто это? Мальчик, девочка? И есть ли связь между убийством боярина и тем, что я вот-вот должна родить?

Наталья деловито накрыла горшок крышкой и куда-то ушла. Я задумалась — неужели отправилась на улицу? С тем, что творилось в Европе в средние века, я была неплохо знакома, потеки на стенах старинных домов и замков благополучно дожили до моих — прежних — дней и остались запечатлены на фотоснимках, но как справлялись здесь, я не представляла. Откуда-то снизу донеслось тихое, умиротворенное женское пение, а потом я услышала, что по лестнице кто-то идет.

Уверенно, не скрываясь, тяжело, и металлический лязг не оставил сомнений: идут за мной.

Это Командор пришел за своей убийцей. Мертвый боярин грузно ступает по лестнице, ведь только он мог подниматься в мои покои. Вот-вот он призовет меня к ответу за то, что я не совершала — или совершала, будучи в своем прежнем разуме. От большой, возможно, любви немощная боярыня овдовела. Ревность, деньги, да мало ли причин, о которых не знает челядь и тем более не знаю нынешняя я. Что в понятии этого времени — любовь? Покорно подставлять спину побоям?

Все были убеждены в моей невиновности, и что с того, если они сочувственно лезли ко мне с ненужными объятиями, лишь Наталья проявила активное участие в моей судьбе. Скройся, мол, матушка, с глаз долой, повезет, так умрешь родами, а не от голода и холода и не на плахе.

На проем, ведущий в соседнюю комнату, я смотрела не со страхом, а с нездоровым нетерпением, готовая увидеть и бороду, и лысину, и торчащий из шеи нож, но реальность порой превосходит ожидания. В моем представлении приказной дьяк был солиден, долгопол и бородат, а человек, вошедший ко мне без всякого стеснения, был молод, не сказать чтобы юн, в камзоле, узком в талии кафтане, на плечах слепило глаза белоснежное кружевное жабо. Я скользнула по дьяку взглядом — обтягивающие штаны до колен, гетры и башмаки с роскошными пряжками. Бедняга шел по сугробам пешком, и с него натекала на пол лужица.