Божедомы

— А если пойду, то я и так могу пойти, не переодеваясь.

— Ну!.. Зачем же так?

— А что, отец Савелий?

— Да отчего ж себя не приукрасить чем возможно? Господь цветы пестрит и наряжает, а вы цветка изящней. Принарядитесь-ка, украсьтесь хорошенько: и я на вас на старости порадуюсь и посмотрю.

— Вот вы какой, отец Савелий!

— Да; а что же? — красота ведь восхитительна, глядя на нее сам молодеешь. Я всякого изящества поклонник. Идите-ка да приоденьтесь.

— Я право, не знаю, идти ль мне? — уронила в раздумье Дарьянова.

— Да чего тут не знать: бейте сбор; идут с гор, стройтесь, сдвиньтесь, в ряд сомкнитесь и отражайте! Ха-ха-ха, смертельно люблю жизнь и цветение. Прекрасна, строга и светлым умом и чистой душой в восторг приводящая женщина, это одушевляет человеческое общество. Собирайтесь, дружок, и пойдемте!

Дарьянова тихо как бы хотя и нехотя вышла; а в это время протопоп, которому не ждалось и не сиделось в ожидании Туганова, постучался к хозяину. Дарьянов встал и впустил к себе гостя, но на приглашение идти вместе к городничему отвечал, что ему еще рано и что лучше пока напиться у него чаю и потом идти.

Туберозову не хотелось этого чаю.

— Что ж, посидим лучше там, — отвечал он. — Чего дома-то теперь торчать, да уж и жена-то твоя оделась.

— А-а! и она там будет!

— А что такое?

— Ничего; я так только спросил.

— Спросил так, как будто этого не ожидал ни за что.

— Да почему ж я могу знать, где она захочет быть? Это ее дело.

Протопоп посмотрел своему собеседнику в глаза и, неожиданно вздохнув, сказал:

— Прощай, Валерьян Николаич, я пойду.

Дарьянов подал ему руку.

В это время за дверью в гостиной зашуршало женское платье, и протопопу показалось, что платье это до сего времени было у самой двери и отходило от нее.

Он вышел на крыльцо и, спускаясь по ступенькам, увидал сошедшую с другого крыльца Дарьянову.

Красавица шла шибко, зажав губами накинутую на лицо омбрельку.

— Готовы? Ну так, стало быть, вместе идем, — сказал Туберозов.

— Нет; я отдумала: я пойду к Бизюкиным, отец протопоп, — отозвалась дама, силясь улыбнуться.

— Ну-у!

— А что такое?

Протопоп хотел было сказать что-то против этого намерения, но, приподняв шляпу, поклонился и только сказал:

— Нет, я так; — ничего.

Они раскланялись и пошли в разные стороны.

XII

Туберозов пришел в дом Порохонцевых первый. Городничий еще наслаждался послеобеденным сном, а Ольга Арсентьевна обтирала губкой свои камелии и олеандры, окружавшие угольный диван в маленькой продолговатой гостиной.

Хозяйка и протопоп встретились очень радушно и просто.

— Рано придрал я? — спросил протопоп.

— И очень даже рано, — отвечала, смеясь, хозяйка.

— Подите ж, — не сидится дома. Зашел было к Дарьяновым, чтоб вместе к вам идти, да они что-то…

— Что такое?

— Да кто их разберет! Он говорит «рано», а она хотела к вам идти, да заместо того к Бизюкиным пошла.

— Муж в Тверь, а жена в дверь.

— И вправду. Как тяжело у них всегда. Люблю я и его, и ее, а уж бывать у них тягощуся.

— Порознь оба они отличные люди, — тихо рассуждала, тщательно вытирая листок, Ольга Арсентьевна.

— А вместе не хороши, — договорил Туберозов.

— Вместе хоть брось, — докончила, сойдя с подножной скамеечки, хозяйка.

— Да, я тебе, друг Оленька, скажу, что меня эти их нелады даже и тревожат.

— Хорошего ничего нет, отец Савелий.

— Он извертел ее, избаловал, испортил…

— Он мальчик.

— И резонер.

— И резонер, если хотите.

— Чего бы, кажется: на этакую бабочку смотреть, да радоваться…

— Заметьте, что она его еще и очень любит! — вставила Порохонцева.

— Да; еще и любит; а он одно что знает, — все про свободу ей!

— И это врет.

— А она храбрая, да пылкая, ей нужен…

— Командир.

— Что?

— Командир ей нужен, говорю я.

— Ну… я этого не думаю.

— Отчего? Припомните, бывало, говорят, в старые годы бабушки наши из воительниц, воюют, пока какой-нибудь гусарский полк не придет. С ума сойдут, повешаются гостям на шею, хорошенько посрамятся, да и за святость потом, — ближнего кости белить.

— Да, именно; хорошо еще, что нынче это…

— Что такое?

— Да все-таки уж, знаешь, больше гордости; сознанья больше в женщинах: на гусаров не виснут.

— Как будто не все равно: на других виснут. Чем напугавший вас губан Термосёсов лучше гусара и разве он больше гусара женщину пожалеет?

— И ты права, мой друг; и ты права, моя разумная Олюша.

— Да разумеется: для одного ничего святого не было, и для другого то же самое.

— Но что ж, мой друг… Скажи ты мне… Я все же ведь кутейник, груб, а ты, как женщина, ты это лучше понимаешь: что ж их всех этих женщин тянет к этим шаболдаям? Я понимаю там… любовь… проступок в увлеченьи… но… но это-то скажи, пожалуй… Что это за вкус такой?

— Да просто гадкий вкус, отец Савелий! — с брезгливостью отвечала, приостановив на минуту свою работу, Порохонцева. — Добрая жизнь надоест. Знаете анекдот про Потемкина, как он, пресытясь всем, что ему могла доставить роскошь, вспомнил за столом о ржавой севрюге. Это все равно одно и то же: гадости хочется.

— Скажи, какая ужасть!

— Женщина смотрит в глаза всем спокойно, с ней обращаются с знаками уважения к ее полу: ее лаской счастливы, к ее ласке ревнуют; а она предпочитает, чтобы ее третировали en canaille. [17] И… даже, пожалуй, переуступали ее друг другу… да еще… может быть, и с одобрительной за прошедшую службу аттестацией.

17

Как каналью — Франц.

— Так так, что в оны дни гусар, что ныне Термосёсов… — проговорил как сам собою Туберозов.

— …Это все равно в известном смысле, — подсказала Порохонцева. — Тут дело в том, что в моде: шнуром расшитый негодяй иль негодяй нечёса. Забота, цель и хлопоты все в том, чтоб кто-нибудь не стоящий человеческого имени третировал нас канальями в укор тем, для кого мы заключали счастье.

— И знаешь что?.. — заговорил, быстро встав с места, Туберозов. — Я ужасно беспокоен, зачем она сегодня пошла туда?