Божедомы
Шрифт:
Поцелую этому не предвиделось конца, а в комнату всякую минуту могла взойти прислуга; могли вырваться из заперти и вбежать дети; наконец, мог не в пору вернуться сам муж, которого Данка хотя и не боялась, но которого все-таки не желала иметь свидетелем того, что с ней совершал здесь быстропобедный Термосёсов, и вдруг чуткое ухо ее услыхало, как кто-то быстро взбежал на крыльцо… Еще один миг, и человек этот будет в зале.
Данка толкнула от себя Термосёсова, но он не подавался; а выговорить она ничего не может, потому что губы ее запаяны покрывающей их толстой губой Термосёсова. Данка в отчаянии
— Это его-то? Тпфу, есть кого пугаться, — сказал он с небольшим, впрочем, неудовольствием. — «Брудершафт, мол, выпили, да и поцаловались». — Ну так, так: на попа сыграли? — заключил он, протягивая с улыбкою руку Бизюкиной.
— На попа.
— И все у нас условлено и кончено?
— Кончено, — отвечала, слегка смущаясь и подавая руку, Данка.
— На Туберкулова?
— На Туберозова.
— Ну, смотри же!
Термосёсов крепко пожал и встряхнул Данкину руку.
— Держать свое слово верно!
— Верно, — ответила Данка.
— Смотри!.. Каково поощрение, такова будет и служба. Это так и разделено: мужчина действует, а женщина его поощряет. А ты, — добавил он, осклабляясь, погрозив пальцем Данке, — ты, должно быть, бо-ольшая шалунья! Посмотрим же.
С этим Термосёсов выпустил руку хозяйки и решительно пошел к кабинету, где спал или не спал судья Борноволоков.
VIII
Борноволоков не спал еще, когда к нему возвратился счастливый Термосёсов.
Судья, одетый в белый коломянковый пиджак, лежал на приготовленной ему постели и, закрыв ноги легким весенним пледом, дремал или мечтал с опущенными веками.
Термосёсов как только взошел, пожелал удостовериться: спит судья или притворяется спящим? Термосёсов тихо подошел к кровати судьи, тихо нагнулся к его лицу и назвал его негромко по имени. — Судья откликнулся.
— Вы спите? — спросил Термосёсов.
— Да, — отвечал одною и тою же неизменною нотою Борноволоков.
— Ну где ж там да? Откликаетесь и говорите, что спите. Стало быть, не спите?
— Да.
— То есть я вас разбудил, может быть?
— Да.
— Ну, вы извините.
Борноволоков только вздохнул. Термосёсов отошел к другому дивану, сбросил на него с себя свой сак и начал тоже умащиваться на покой.
— А я этим временем, пока вы здесь дремали, много кое-что обработал, — начал он укладываясь.
Судья опять уронил только да, с оттенком вопроса.
— Да так да, что я даже, могу сказать, — и кончил: veni, vidi, vici. [20]
20
Пришел, увидел, победил — Лат.
Не открывая глаз и не рушась на своем месте, Борноволоков опять уронил то же самое да.
— Да. Осязал, огладил и дал лобызание.
— И что ж? — сказал, самую малость оживясь, Борноволоков.
— Городская золотуха и мозоли, — отвечал категорически Термосёсов.
— Это с одной стороны, — проговорил судья.
— Да; а с какой же с другой? «Золотуха и мозоли», ведь этим все сказано. —
Дура большая.— Да?
— Комплектная дура, хоть на выставку, — проговорил Термосёсов и добавил, — но цалуется жестоко!
С этим Термосёсов скинул ногой сапоги и начал умащиваться на диване, ветхие пружины которого гнулись и бренчали под его блудным телом.
Судья по поводу термосёсовского замечания о свойстве данкиных поцелуев протянул то же самое бесстрастное да и, очевидно, намеревался уснуть.
Но Термосёсов разболтался.
— Я ее и поучил тоже, — сказал он судье.
— Да?
— Вместе и поучил и поухаживал.
— Что же?
— Ничего: мешай дело с бездельем, — лучше с ума не сойдешь. Я ее ухожу, — заключил, покрываясь своим пальто, Термосёсов.
— Да?
— Непременно.
— А Валка?
— Что ж такое Валка? Мы с нею кончили все.
— Да?
— Да, конечно.
— А как она сюда приедет?
— Зачем? Разве она вам говорила?
— Да.
— А ведь она же прачечную открыла. Пустое! Там и корыта, и бук, и всякая штука. Пустое, — она не приедет! И зачем?.. Я ей сказал: я свободен, ты свободна, мы свободны, вы свободны, они, они свободны. Про что нам еще толковать! А хоть если и приедет… — добавил, потянувшись, Термосёсов, — приедет и уедет… А здесь нам, кажется, врали, что спокойный город и дела мало будет, — дела будет очень довольно… Тут есть у них поп… Вот скотина-то по рассказам: самое ваше нелюбимое: вера, вера, народ и вера и на народ опирается и доносы, каналья, пишет… Э! Да вы, кажется, дормешки?
— Да.
— Ну, в таком случае я сам буду спать!
С этим Термосёсов поворотился лицом к стене, и через минуту и он, и его начальник оба заснули.
Данке не шел на ум отдых. Она в это время стояла в гостиной перед открытым окном и, глядя в светлую даль, цаловала веющий ей в лицо ласковый воздух.
Так прошло несколько минут, и глаза молодой женщины беспричинно, по-видимому, замигали и наполнились нервными, истерическими слезами. Она вся еще дрожала от поцалуев Термосёсова и, нетерпеливо поднеся к губам руку, которую тот так долго держал на своем сердце, поцаловала ее сама и вздрогнула.
С улицы ее кто-то назвал по имени.
Бизюкина проворно отняла от губ свою ладонь и, сердито взглянув в окно на нежданного свидетеля ее восторгов, увидала учителя Омнепотенского.
Бюзикина бросила ему презрительный взгляд и спросила:
— Чего вы?
— Приехали? — отвечал ей вопросом запыхавшийся на ходу Омнепотенский.
— Ну, а что такое вам, что приехали или не приехали? Ну приехали.
— Ничего, я только услыхал, что приехали, и побежал, как кончил третий урок. Что, они спят теперь?
Данка сухо промолчала.
— А они уже видели мои кости? — добивался учитель.
Данка опять промолчала.
— Вы, верно, их и не показали? — спросил Омнепотенский.
— Видели, видели, — оторвала с гримаскою Данка.
— И что же?
Данка опять промолчала.
— И что же, я говорю, они, Дарья Николаевна?
— Да что «что»? Ничего!
— Как ничего?
Данка покусала минуту нетерпеливо губы и проговорила с угрозой:
— Будет вам, погодите, будет!
— Что мне такое будет?