Бриг «Артемида»
Шрифт:
– Номер двадцать девять. Копия новой картины знаменитого морского живописца Айвазовского «Девятый вал», – стала объяснять Полина Федоровна. – Я читала в журнале толкование, что девятый по счету вал в череде ураганных волн – самый грозный, он несет тем, кто терпит бедствие, гибель. И все же не совсем неминуемую. Вал может и помиловать несчастных. Это уж какая у кого судьба…
«А у этих какая судьба?.. – застонала под сердцем у Гриши тревога. – Спасутся ли? Сохрани их Господь…»
А разноцветной буре не было дела до крохотных людей. Может,
– Такие удивительные краски! – опять донесся голос тетечки Полины. – Конечно, здесь они не так различимы, как в натуре, да и перенести их в точности на маленький кусочек стекла невозможно. И все же какое грозное впечатление, не правда ли?
В колыхании клубов пара волны казались подвижными (не то что башни Амстердама) – медленно вырастали, надвигались…
– Я первый раз вижу это известное полотно в красках, раньше смотрела только на гравюрах… Кстати, оно не столь уж новое, написано три года назад.
– Ну так ведь и стеклянная картинка могла быть изготовлена тогда же. И объяснение к ней, – осторожно заметил Платон Филиппович. – И пока это дошло до нас…
Гриша почуял, что дядечке Платону (как и ему, Грише) не очень-то по душе нравоучительные нотки, которые пробивались в речи Полины Федоровны. Такие же, как в голосе приходящей три раза в неделю учительницы Натальи Евграфовны, которая обучала девочек и Гришу чтению, письму и арифметике. Та была вдовой известного врача Ермилова и очень ученой женщиной. Полине Федоровне тайно хотелось быть такой же.
– Ах, но мы увлеклись. Детям не следует так долго впитывать столь сильное впечатление, особенно незадолго до сна… Что там у нас дальше?
Дальше были венецианские каналы и гондолы, горы Гималаи, портрет знаменитого баснописца дедушки Крылова, схватка с горцами на Кавказе, несколько видов с парками во Франции – они не очень различимы были в поредевших клубах пара… И вот возник вдруг корабль!
Он двигался из неспокойного облака прямо на Гришу – летучий, стройный, с тугими от попутного ветра парусами. Пена крыльями отлетала от острых скул корабельного корпуса. Узкий треугольный парус изогнулся полумесяцем над передней, наклоненной над водою мачтой, которая (Гриша помнил!) называется бушприт.
В корабле было движение! Стремительность! Слияние с ветром! И не беда, что пар уже поредел и рисунок стал размытым (не поймешь даже, сколько у корабля мачт). В этой размытости была лишь добавочная тайна, манящая недосказанность, зов пространства…
– Картина номер восемь. Парусное судно в Атлантическом океане… Ну вот и всё, дорогие мои. Остальное – завтра. Пора ужинать.
– Ну ма-а-аменька!.. Ну тетечка Полина! Еще чуть-чуть! Этот корабль!..
– Всё-всё-всё… Чувствуете, как пахнет пирогом с кухни?
Пахло и правда так, что засосало в желудке. К тому же долго спорить со взрослыми было не принято. Можно, конечно, слегка поканючить и поупрямиться, но не сверх меры.
Платон Филиппович погасил лампочку «волшебного фонаря», Арина внесла большую лампу.
– Гриша, там какой-то мальчик с санками позвонил у ворот, спрашивает тебя…
– А, это Грач! Я же говорил ему:
пусть оставит у калитки!– А он хочет что-то сказать тебе. Я впустила…
«Поломал небось», – мелькнула сердитая мысль. Гриша выскочил в студеные сени, где горела в жестяном фонаре свечка. Холод цапнул его за голые лодыжки.
Ефимка смотрел насупленно, однако без боязни. И санки, кажется, были целы.
– Ну чего? Накатались? – неловко сказал Гриша.
– Ага…
– Агейку не забижал?
– С чего бы это забижать малого? Мы с ним ладом… А я чего зашел-то! Агейка просил тебе отдать вот это. Вроде как подарок… – Ефимка Грач выдернул из рукавицы ладонь, разжал пальцы.
На вспотевшей ладошке Гриша увидел треугольный осколок, в котором отразилась свеча.
– Это чо?
– Стеклышко зеленое. Если днем глянешь в него, вокруг сразу будто не зима, а лето… Ну, для тебя это небось мусор, а для него целый клад. Он тебе его и послал. Как спасибо за санки, значит… Ты не выбрасывай…
Гриша с непонятным смущением взял осколок. Глянул сквозь него на фонарь. Огонек свечи стал похожим на свежий березовый листик. И запахло будто не капустой из кадки, а молодой травою.
– И впрямь как лето, – неизвестно чего стесняясь, проговорил Гриша. – Зачем это я стану выбрасывать, скажешь тоже… В него, ежели почаще глядеть, то и впрямь тепло придет поскорее…
– Впрямь… – серьезно подтвердил Ефимка.
Гриша без прежней досады скользнул по нему глазами – от лохматой шапки до растоптанных пимов.
– А ты… это… Если хочешь, раздевайся да айда к нам ужинать. Арина пирог сготовила с нельмой. И чаю с медом напьемся.
Гриша знал, что за столом Ефимку примут по-доброму. Не было еще случая, чтобы в доме у Максаровых косо смотрели на приведенного с улицы гостя.
Грач ответил степенно:
– Благодарствую. Только домой надо сию минуту, а то ох как достанется, что поздно. Бабка уши надерет. У нее пальцы костяные, как у бабки-ёжки… Ну, бывай…
– Бывай… – сказал Гриша в спину Ефимке. А вернее, морозному облаку, что влетело в сени, когда Ефимка пропал за дверью.
Гриша снова поглядел через стеклышко на свечу. «Листик…» А рядом будто задышал еле слышно конопатый Агейка.
– Гриша, где ты там? – окликнули его из комнат. – Простынешь ведь!..
После ужина потянуло в сон. Оно и понятно: вон как намотались в логу среди снега, а после – сказочные картины да горячий чай с медом и калачом.
Но девочкам казалось, что спать еще не пора. Кто же ложится, если нет даже девяти часов?!
– Гриша, почитай книжку, – пристали Танюшка и Катенька.
– Сами разве не умеете?
– У тебя лучше получается, – приластилась Катенька.
– Да какую вам книжку, неуемные?
– А какую сам читаешь…
– Я про рыцаря Дон Кишота читаю, вам неинтересно.
– А ты прочитай про Конька-горбунка, – надоумила Оленька.
– Вы же про него тыщу раз слышали!
– Ну дак и чего такого, – сказала Танюшка. – Можно и две тыщи…
– Беда с вами…
Они пошли в большую комнату, где стояли кровати девочек. Расселись на широкой постели Аглаи, каждый сунул под себя подушку.