Бриллиант для короля

— Что касается господина де Лувуа, хранителя многих государственных тайн, то мы доверим ему еще одну. Мы прикажем ему хранить тайну исповеди мадам де Фонтенак, и это навсегда обезопасит вас от его посягательств. Дерзнуть домогаться дочери короля — это дорого ему обойдется! Что вы на это скажете?

— Скажу, что бесконечно благодарна Его величеству...

Она замолчала, не отрывая глаз от пламенеющих углей камина. Вечное заточение... Она никогда не увидит Альбана. Ну разве что каким-то чудом ей удастся помочь ему бежать... Правда, из королевской тюрьмы никто и никогда не совершал побегов. Как ни крути, она все равно разбила ему жизнь и послужила причиной его несчастья. Какое же пусть слабое, но утешение может она для него найти? И вдруг ей пришла в голову неожиданная мысль.

— Могу ли я попросить соизволения выйти за него замуж? Пусть только на три короткие минуты, но я буду его женой!

— Нет.

Видя, как болезненно исказилось лицо Шарлотты, какая печать безысходности омрачила его, король объяснил:

— Смертная казнь и пожизненное заключение предполагают конфискацию имущества... осужденного, а стало быть, и имущества его жены в пользу короны. На что вы будете жить? Ожидание может быть долгим.

Шарлотта раскрыла глаза, пытаясь понять, что же такое имел в виду король. Людовик снова улыбнулся:

— Жестокая игра затянулась. Но я хотел понять, какова сила вашей любви. Когда я сказал, что он останется в тюрьме до смерти, то я имел в виду не смерть господина де ла Ланда, а смерть господина де Лувуа. Но не в том случае, если вы устраните господина де Лувуа на будущей неделе. О! Уж не собираетесь ли вы лишиться сознания?

Сама не своя от волнения, Шарлотта покачнулась в кресле и, если бы не спинка, наверняка бы упала. Король спросил ее погромче:

— Вы меня поняли?

— Да, сир, но мне стало так страшно! Хоть я и, ненавижу месье де Лувуа, но и на его жизнь я никогда бы не посмела посягнуть. Я буду ждать... Столько, сколько потребуется, тем более если теперь я буду ограждена от его посягательств...

— Я вам сказал, каким образом мы оградим вас от них. А в приговоре молодому человеку будет сказано следующее: держать в заключении, доколе на то будет воля короля.

— Сир! Вы вернули меня к жизни! Вот только...

— Что еще?

— С позволения Вашего величества я осмелюсь сказать! Я не сомневаюсь, что господин де Лувуа будет весьма разочарован, не увидев, как падает с плеч голова его врага. И он — уж я-то могу судить об этом, как никто другой, — может самостоятельно распорядиться судьбой узника королевской тюрьмы. Я, к примеру, слышала, что в Венсенском замке есть камера, о которой говорят, что она «действеннее мышьяка». Так вот, я боюсь...

— Что де Лувуа потихоньку избавится от узника? Вы правы, от человека с такими неистовыми страстями можно ожидать всякого, — согласился Людовик, внезапно задумавшись. — Он помнит обиды и не умеет прощать. Значит, по крайней мере он должен быть уверен, что узник обречен на пожизненное заключение, не так ли? Подумаем, что еще мы должны предусмотреть. Нельзя упустить ни малейшей мелочи. Я передам господину де ла Рейни акт, написанный моей собственной рукой и с моей особой печатью, который освободит узника в день, который он впишет сам, когда придет время... Следующее: мы определим Бастилию как место содержания вашего возлюбленного. Мы не будем отправлять его ни в замок Иф, ни в Пьер-Ансиз, ни в Торо, ни в Пиньероль, чтобы избежать случайностей, возможных при долгой дороге. А в Бастилии ему обеспечат достойные условия. Что вы на это скажете?

— Скажу, что у нас несравненный государь и я никогда не сумею достойно отблагодарить его за эту милость!

Шарлотта вновь стояла на коленях возле кресла Людовика, и он гладил ее по щеке.

— Вы так настрадались... И разве я мог не помочь своей... дочери? Нет, не возражайте. Мне необыкновенно сладостно представлять себе, что это могло бы быть правдой... К несчастью, вы будете по-прежнему жить вдали от двора. Делая исключение только ради герцогини Елизаветы, которая вас любит и будет видеться с вами время от времени, как видится она с мадам де Беврон. Она вам, конечно же, напишет. Никакая сила в мире не сможет помешать ей взяться за перо. А теперь идите. Бонтан проводит вас в покои мадам де Монтеспан.

— Ее я тоже очень-очень люблю, Ваше величество!

— Охотно верю. Иногда она бывает удивительно доброй.

***

— Король!

Привратник в плаще с гербами застыл, выпрямившись, у входа в Зеркальную галерею со стороны Зала мира, откуда слышались звуки скрипок и стук каблуков королевской охраны. В галерее появился Людовик XIV.

В затканном золотом камзоле, но, против своего обыкновения, почти совсем без драгоценностей. Однако придворные невольно издали восхищенный вздох: перья на шляпе короля были скреплены великолепным золотистым бриллиантом, играющим сотней огней. Никто и никогда еще не видел такого чуда.

Прекрасно понимая, насколько эффектно было его появление — и весьма довольный этим, — Людовик с легкой улыбкой царственным шагом двинулся вперед. Герцог Орлеанский и его свита, в особенности один из них, смотрели на приближающегося короля с нескрываемым изумлением. А Людовик с изяществом отвечал на их поклоны.

— Сир, брат мой! — воскликнул наконец принц, не в силах долее сдерживать любопытство. — У вас на шляпе бриллиант сказочной красоты. Я не знал о нем!

— Представьте себе, я тоже, и в этом его особенная прелесть! А-а, господин шевалье де Лоррен, вас я не заметил! Что-то вы плохо выглядите сегодня. Не заболели случайно?

— Король бесконечно добр, заботясь о моем здоровье, но я чувствую себя прекрасно. Просто ослеплен...

— От сияния моего бриллианта? Он и в самом деле великолепен, не правда ли?

— Недавнее приобретение? — осведомился брат короля, герцог Филипп, судорожно сглотнув.

— Нет, подарок.

— Пода-а-арок? — воскликнули все хором.

— Одной дамы. И поэтому он мне особенно дорог.

— Она должна быть очень богата, — сделал предположение герцог Филипп.

— Или полна благородных чувств! Получив этот великолепный бриллиант, я был тем более счастлив, что не подозревал о его существовании. Если бы я знал о нем раньше, то, конечно, постарался бы его приобрести. Но честным путем. Мне бы не пришло в голову, например, посылать головорезов для того, чтобы перевернуть вверх дном весь дом в поисках камня, как делают некоторые. Я купил бы его и не стал скряжничать. Но вышло по-другому, мне его подарили.

— Вашему величеству очень повезло, — произнес де Лоррен, с трудом скрывая досаду.

Король устремил на шевалье пронзительный взгляд, в котором не осталось ни искорки веселья.

— Везет тому, кто это заслужил, господин де Лоррен. И для этого достаточно иногда делать добро ближним, а не причинять им горе. Но, как бы там ни было, мы не допустим, чтобы столь благородная дама претерпевала какие бы то ни было неприятности. Я полагаю, что вам это понятно.

Как любому де Гизу, шевалье было не занимать дерзкой наглости, и он тут же спросил:

— Только вот хорошо бы еще узнать, кто же эта дама.

— Вы ее не знаете?

— Нет, сир.

— Очень хорошо! Так будет лучше для всех...

И король, собираясь послушать музыку, отправился в салон, занял свое кресло и попросил сообщить ему программу концерта.

Эпилог

Прошло пять лет...

Утром 17 июля 1691 года Альбан де ла Ланд покинул Бастилию, сев в карету господина де ла Рейни, который приехал за ним без малейшего промедления, как только до него дошла новость о том, что министр де Лувуа скончался. Накануне господину де Лувуа стало плохо прямо в кабинете Его величества, и он вынужден был согласиться на то, чтобы двое слуг вынесли его на руках.