Брисингр

Эрагон протянул руку и накрыл ею левую руку Арьи:

— В историях о героях прошлого никогда не упоминается что такова цена, которую приходится платить за схватку с чудовищами мрака и чудовищами разума. Ты постарайся все время думать о садах дворца Тиалдари, и, уверен, все у тебя будет хорошо.

Арья позволила ему с минуту подержать себя за руку, чувствуя со стороны Эрагона не страсть и не любовь, а, скорее, спокойное дружелюбие. Он не сделал ни малейшей попытки ускорить события, воспользовавшись ее откровенностью, ибо невероятно ценил ее доверие и скорее пожелал бы ввязаться в опасный бой, чем подвергнуть опасности сложившиеся между ними дружеские отношения. Столь же дорого ему было еще только доверие Сапфиры. Наконец Арья, чуть шевельнув рукой, дала ему понять, что его время истекло, и он без единого слова выпустил ее руку.

Страстно желая хоть немного облегчить тяжкое бремя, лежавшее у нее на душе, Эрагон огляделся и прошептал почти неслышно: «Лоивисса». Ведомый силой истинного имени, он проник в глубь земли и нашарил там то, что искал: тонкий, как бумага, диск размером с половинку ногтя на мизинце. Затаив дыхание, он положил крошечный предмет на правую ладонь, как можно точнее поместив его в центр своей гёдвей игнасия, и вспомнил то, чему учил его Оромис насчет выбора заклятия, стараясь ни в коем случае не допустить ошибки, а потом запел, как поют эльфы, тихо и протяжно:

Элдриммер О Лоивисса нуанен, даутр абр делои, Элдриммер нен оно веохнатаи медх солус унт ринга, Элдриммер ун форта онр феон вара, Виол аллр сьон. Элдриммер О Лоивисса нуанен…

Снова и снова повторял Эрагон это четверостишие, как бы направляя силу магических слов на ту коричневатую чешуйку, что лежала у него на ладони. Она затрепетала, затем как бы распухла, увеличилась в размерах и превратилась в шар. Белые щупальца длиной в дюйм или два высунулись из нижней части шара, щекоча Эрагону ладонь, затем тонкий зеленый стебель пробился сквозь его верхнюю часть и мгновенно вытянулся на фут в длину. Единственный листок, широкий и плоский, вылез из стебля сбоку, а верхушка стебля стала утолщаться, затем согнулась, поникла, замерла на несколько мгновений и расщепилась на пять сегментов, которые превратились в восковые лепестки бледно-голубой лилии, похожей на крупный колокольчик.

Когда лилия достигла своей полной величины, Эрагон остановил действие чар и полюбовался содеянным. Пением придавать форму растению и выращивать его умели почти все эльфы чуть ли не с рождения, но Эрагон делал подобные вещи всего несколько раз в жизни и совсем не был уверен, удастся ли ему вырастить этот цветок. Заклинание, как ни странно, отняло у него немало сил: все-таки вместо полутора лет прекрасная лилия выросла всего за несколько минут. Страшно довольный собой, Эрагон вручил лилию Арье.

— Это не белая роза, но все же… — Он улыбнулся и пожал плечами.

— Тебе не следовало этого делать, — сказала она. — Но я рада, что ты это сделал!

Она нежно погладила лепестки и поднесла цветок к лицу, вдыхая его аромат. Лицо ее немного просветлело. Несколько минут она любовалась лилией, потом выкопала ямку в земле рядом с собой и посадила растение, крепко утрамбовав землю вокруг него ладошкой. Затем снова ласково коснулась лепестков цветка и, продолжая неотрывно на него смотреть, сказала:

— Спасибо тебе. Дарить цветы — обычай, свойственный обоим нашим народам, но мы, эльфы, придаем этому обычаю большее значение, чем люди. Он как бы означает, что все хорошо: жизнь, красота, возрождение, дружба и все остальное. Я объясняю, чтобы ты понял, как много этот цветок для меня значит. Ты не знал, однако…

— Я знал.

Арья очень серьезно на него посмотрела, словно решая, что он хотел этим сказать.

— Прости меня. Вот уже дважды я позабыла, сколь обширны стали твои познания. Ты ведь учился у Оромиса. Ничего, я постараюсь больше не совершать подобных ошибок.

И она повторила свою благодарность на древнем языке, и Эрагон — также на языке древних, на ее родном языке, — ответил, что это было для него огромным удовольствием и он счастлив, что ей понравился его скромный дар. Его бил озноб, и вдруг страшно захотелось есть, хотя они не так давно поужинали. Заметив это, Арья сказала:

— Ты истратил слишком много сил. Если у тебя в Арене еще осталась энергия, воспользуйся ею.

Эрагон даже не сразу вспомнил, что Арен — это имя кольца Брома; он лишь однажды слышал, как это имя произнесли вслух; это сделала Имиладрис в тот день, когда он прибыл в Эллесмеру. «Это теперь мое кольцо, — сказал он себе. — Мне надо перестать думать о нем, как о кольце Брома». Он критически осмотрел крупный сапфир, сверкавший в золотой оправе у него на пальце.

— А я и не знал, есть ли в Арене какая-то энергия. Сам я никогда ее туда не вкладывал и ни разу не видел, чтобы это делал Бром. — Но, произнося эти слова, он уже попытался мысленно проникнуть в глубины сапфира, и как только его разум соприкоснулся с душой камня, он почувствовал там настоящее озеро бурлящей энергии. Внутренним зрением он видел, что сапфир прямо-таки дрожит от избытка магических сил. Интересно, подумал Эрагон, а что, если этот камень попросту взорвется? Уж больно много энергии было заключено внутри этого искусно обточенного самоцвета. Он частично использовал эту энергию для восстановления своих сил, но, как ему показалось, ее внутри Арена меньше не стало.

Чувствуя, как кожу слегка покалывает от притока магических сил, Эрагон разрушил мысленную связь с камнем. Обрадованный своим открытием, он сообщил о нем Арье.

— Бром, должно быть, точно белка, собирал каждую кроху сбереженной энергии, пока прятался в Карвахолле! — И Эрагон засмеялся, восхищаясь этим чудом. — И долгие годы… Да с той силой, что таится в Арене, я могу хоть целый замок разнести, произнеся одно-единственное заклятье!

— Бром знал, что это кольцо ему понадобится, чтобы обеспечить безопасность нового Всадника и Сапфиры, когда она проклюнется из яйца, — заметила Арья. — А также, не сомневаюсь, Арен и для него был средством самозащиты на тот случай, если бы ему пришлось сразиться с Шейдом или каким-либо иным, столь же сильным, противником. И он ведь не случайно ухитрялся водить своих врагов за нос чуть ли не сто лет… На твоем месте я бы приберегла энергию, которую он тебе оставил, на случай самой большой нужды да еще и прибавляла к ней понемногу при первой же возможности. Это невероятно ценный источник. Тебе не следует понапрасну расходовать его запасы.

«Нет, — думал Эрагон, — уж этого-то я точно делать не буду. — Он покрутил кольцо на пальце, восхищаясь тем, как играет камень в отблесках костра. — Это кольцо, седло Сапфиры и Сноуфайр — вот и все, что у меня осталось от Брома с тех пор, как Муртаг украл у меня меч Заррок. И хотя гномы взяли Сноуфайра с собой и увели его из Фартхен Дура, я теперь редко езжу на нем верхом. Арен — это единственное, что у меня есть в память о Броме… Мой единственный свидетель верности ему. Мое единственное наследство. Как бы мне хотелось, чтобы мой учитель был сейчас жив! У меня ведь так никогда и не было возможности поговорить с ним об Оромисе, о Муртаге, о моем отце… Ах, этот список поистине бесконечен! И что бы он сказал насчет моих чувств к Арье? — Эрагон даже фыркнул про себя. — Я знаю, что он сказал бы: он выбранил бы меня, обозвал бы влюбленным дурнем и сказал бы, что я только зря расходую силы на совершенно бессмысленную затею… И был бы, конечно, прав. Вот только как же мне с этим справиться? Она — единственная. Только с ней мне хотелось бы жить вечно».

В костре что-то треснуло, и в воздух взвился сноп искр. Эрагон, отчасти прикрыв глаза, обдумывал признания Арьи. Затем вновь мысленно вернулся к тому вопросу, который не давал ему покоя со дня битвы на Пылающих Равнинах.

— Арья, а драконы-самцы растут быстрее, чем драконы-самки?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Это из-за Торна. Ему ведь всего несколько месяцев от роду, а он уже почти такой же величины, как Сапфира. Я что-то не понимаю…

Отломив сухую былинку, Арья принялась рисовать что-то в пыли, изображая сложные изогнутой формы значки письменности эльфов — Лидуэн Кваэдхи.