Бродский глазами современников

Или, как сказала Елена Шварц: он кошка, а я собака...

Да, может быть. Правда, я думаю, что Елена Шварц в меньшей степени попадает в этот ряд. Если уж говорить, то о чистых каких-то оппозициях. Это может быть оппозиция Бродский—Красовицкий, или Бродский—Айги, Бродский—Некрасов, Бродский—Рубинштейн. Вот Бродский любит повторять, что мышление литератора иерархично; окончательной застывшей иерархии конечно же нет, но есть две очень важных вещи: иерархия временная, о которой я уже говорил, то, что достаточно очевидно; и второе — внутрицеховая и очень важная вещь — это некая степень проявленности. Ты можешь быть очень, очень талантливым, но недопроявившимся. Вот степень проявленности тебя в собственной поэтике — это чрезвычайно существенно, это определяет отношения. И люди проявленные до конца, как Бродский, как Айги, как Некрасов — они заведомо не могут друг друга замечать. Но большой поэт, он ведь — вне зависимости от того, хороший он человек или не очень, вздорный или покладистый — он как минимум человек умный. А человек умный все равно абстрактно представляет значение другого большого поэта, хотя это и совершенно отдельно. Если какие-то и есть негативные реакции, то они опять-таки экстратекстуальны, на уровне ворчливого соседства: мы все, дескать, едем в одном трамвае вечности, так что ж ты уселся и ноги положил на соседнее сиденье, а нам стоять приходится?..

Что побудило вас выбрать Бродского и его творчество в качестве темы вашей кандидатской диссертации?

В сущности, все вышесказанное мной и есть ответ на ваш вопрос. Бродский представляется мне одной из самых значительных фигур нашей поэзии и, безусловно, мощнейшим фактором влияния на последующее ее развитие, так что любая попытка проанализировать сделанное им — благо. И потом, я люблю его стихи более, чем чьи бы то ни было.

Есть ли у вас стихи, посвященные Бродскому?

Я предложу вам стихотворение, сознательно изобилующее аллюзиями из Бродского; оно так и называется "Палимпсест".

ПАЛИМПСЕСТ

И.Б.

Здесь город, похожий на город,

случайно попавший туда,

где страх затекает за ворот

и строят дворцы изо льда.

Как слипшимся в детстве ресницам

грешно приоткрыться на миг,

здесь люди подобны страницам

случайно прочитанных книг.

И эта холодная воля

тасует тебя так и сяк

от Пряжки до Марсова поля,

где бывшие давят косяк.

Не то что страны и погоста,

берлоги, смешного угла —

не выбрать могилы по росту

в земле, из которой взросла

вся эта болотная нежить,

с которой так сладко играть...

Мне страшно, что я еще не жил

и сразу учусь умирать.

Мне страшно, срываясь с насеста,

питавшего мой кукарек,

на мертвом листе палимпсеста

царапать свое "имя рек" —

бессильное до наважденья,

что это и вправду — броня...

И ежиться от снисхожденья

сказавших свое до меня.

Но это неново (как, впрочем,

и явствует из вышеска-

занного). Так сосредоточим

себя на пейзаже. (Тоска

имеет забавное свойство:

когда вы уже tete-a-tete,

всю мелочность и беспокойство

излить на случайный предмет,

скопленье предметов и даже

рассеянный вид из окна.)

Короче, займемся пейзажем.

Допустим, глухая стена

и чахлые кустики между

видавших свое кирпичей —

как символ, таящий надежду

в бессмыслице белых ночей.

Допустим, священные воды

становятся все зеленей,

когда перемена погоды

не властна над слизью камней.

Допустим, что чайки драчливо

клюют отраженный простор

и ветер, пришедший с залива,

скрежещет свое Nevermore

с картавостью барда (придется

отвлечься от видов реки),

который уже не вернется —

давнишним стихам вопреки —

в свой город, где дышат колонны

и Солнце сквозь медленный дым

встает головою Горгоны

из жирно блестящей воды...

И все-таки, как запятая,

скребя коготком по стеклу,

его голова золотая

мелькает на каждом углу,

двоится в стаканах, блистает

в воздушных фонарных столбах...

И легкие звуки слетают.

И мрамор скрипит на зубах.

Бессмысленно располовинен

чертой горизонта, ничей, —

он тоже отчасти повинен

в белесости этих ночей.

Им тоже отравлен отчасти

бескровных фасадов картон.

Но все-таки в северной части

приют отыскался, и он —

при жизни не имущий сраму —

один исхитрился сберечь

железный язык Мандельштама

и ковкую русскую речь.

А дальше — неловко. И склизкий

смешок возвращает к стыду,

что мой неказистый английский

способен лишь "хаудуюду",

что целая жизнь за чертою

глухих атмосферных помех

страшит не своей полнотою,

а лишь соразмерностью всех

пропорций, что узник вернулся,

оставив весь Рим на бобах

(уснул, и клубочком свернулся,

и мрамор скрипит на зубах),

что в косноязычной вселенной

хоть кто-то вкусил лезвия

свободы. Что речь неизменной

вернулась на круги своя.

1991

Томас Венцлова

Томас Венцлова(Tomas Venclova) — поэт, переводчик, эссеист, филолог. Родился 11 сентября 1937 года в Клайпеде, в семье известного литовского писателя Антанаса Венцловы, министра культуры и председателя Союза писателей Литвы, ушедшего перед смертью (1971) со всех постов. Томас Венцлова закончил Вильнюсский университет (1960), из которого был на год исключен за свою реакцию на венгерские события 1956 года. До отъезда из СССР (1977) жил в Литве, в Москве и в Ленинграде, зарабатывая на жизнь преподаванием в Вильнюсском университете, переводами и журналистикой; был связан с литовским правозащитным движением. Поселившись в Америке, преподавал сначала в Беркли, потом в Калифорнийском университете (Лос-Анджелес), защитил докторскую степень в Йельском университете (1985), где и занимает должность профессора русской литературы на кафедре Slavic Languages and Literatures. Опубликовал множество работ по славистике и литуанистике, в том числе книгу "Неустойчивое равновесие: восемь русских поэтических текстов" (New Haven, 1986). По-литовски издано четыре сборника его стихотворений: первый, "Знак языка", вышел еще до эмиграции, последний, "Разговор зимой", опубликован в Вильнюсе в 1991 году. Его переводы на литовский язык поэзии У.Шекспира, Т.С.Элиота, У.Х.Одена, Р.Фроста, Ш.Бодлера, А.Жарри, Ч.Милоша, З.Херберта, А.А.Ахматовой, Б.Л.Пастернака собраны в отдельную книгу и изданы на родине. Там же опубликованы три книги эссеистики. Эссе он пишет по-литовски, по-русски, по-польски, по-английски. Кроме этих языков, первые три из которых являются для него родными, Венцлова владеет французским, немецким и итальянским, знает латынь и греческий. Этот "архаист-новатор", "сын трех литератур" и "продукт их слияния" [372] сплавил в своих стихах глубокий лиризм с интеллектуальной трезвостью, античную символику с северным пейзажем Балтики. "Его сознание и — часто — его дикция замешены на христианской этике" [373] .

372

Иосиф Бродский, "Поэзия как форма сопротивления реальности", Предисловие к сборнику стихотворений Томаса Венцловы на польском языке "Rozmowa w zimie" (Paris, 1989) в переводах Станислава Баранчака ("Русская мысль", 25 мая 1990, "Специальное приложение", С. I, XII).

373

Ibid.

РАЗВИТИЕ СЕМАНТИЧЕСКОЙ ПОЭТИКИ [374]

Интервью с Томасом Венцловой

15 декабря 1990, Нъю-Хейвен

В своей маленькой статье, написанной по поводу 40-летия Бродского, вы признались, что его стихи направляли ваши поступки и меняли ваше внутреннее пространство [375] . Расскажите подробнее, когда вы познакомились с Бродским и с его стихами, какие из них уже тогда вы выделяли?

374

Опубликовано в специальном выпуске "Памяти Иосифа Бродского" журнала "Литературное обозрение" (No. 3, 1996, С. 29-34).

375

Томас Венцлова, Статья о Бродском, написанная по случаю его 40-летия ("Новый американец", 23-29 мая 1980, С. 9).