Бродяга

Эйфель и бедняга Рейхельт... Почему и отчего русских так тянет во Францию? Может, оттого, что Франция исподволь превратилась в родственницу России? Все-таки и Бунин там, и Куприн, и еще сотни две великих. Всех тянет на родину, вот и нас тянет... Красной пастой, совсем как настоящий учитель, Евгений Захарович подчищал ошибки. В каждой строчке их набиралось аж до трех-четырех штук. Текст он, впрочем, с внутренним злорадством решил не править. Пусть и там почитают, полюбуются. Может, хоть раз в жизни посмеются. А тут вам, товарищи, не редакция и не издательский комит

ет политкорректоров! Тут вам в некотором роде НИИ -- то есть научно-исследовательский институт... Евгений Захарович нахмурился. Ему стало вдруг ясно, что никто там смеяться не будет. Прочтут с самыми серьезными лицами и, одобрительно кивая, подпишут. А после руку пожмут и печать поставят. Большую, круглую, с фиолетовым зерном... Без тени улыбки он вернул характеристику девушке.

– - Перепечатайте и можете отправляться на комиссию.

Вероятно, для нее он тоже являлся кем-то из тех, от кого многое зависело в ее юной жизни, потому что несколько раз с подчеркнутым чувством она произнесла слово "спасибо". При этом в глазах ее попеременно мелькали глуповатая приниженность, неуверенность в себе и безыскусная попытка изобразить женское особое многоточие. Был бы прежний этикет в моде, наверняка сделала бы ему и книксен...

Когда девушка вышла из кабинета, Евгений Захарович облегченно вздохнул. Пожалуй, сегодня чудо-проспект подождет. Слишком уж много галиматьи для одного дня! С наслаждением он похрустел кистями, не вставая, погнулся вправо и влево. Уймища пространнейших страниц с вереницей авторов на обложке лежала на дальнем крае стола, и он молча порадовался этой ее отдаленности, пусть временной, пусть условной. Глаза скользнули выше, к надписи на стене, сработанной обыкновенной шариковой ручкой: "Что тебе необходимо для того, чтобы быть добрым?.. Хотеть быть добрым..." По

всей видимости, хозяин кабинета пытался стирать надпись ластиком, но терпения хватило лишь на нижнюю подпись, где ранее значилось: "Сенека Маркус Аннус". Такие вот, братцы, пироги! Бунтари порой заводились и в затхлом пруду института. Подобно пескарикам в случайной лесной луже. Должно быть, перелетные птицы заносили их издалека -- с вольных озер, морей и океанов. Но действовали они все равно скрытно, по-хулигански. Как партизаны.

Покинув кабинет, первым делом Евгений Захарович прошел в курилку и, привычно стрельнув папироску, пристроился на подоконнике. Народу как всегда хватало, говорили густо и рассыпчато.

– - ..значит, ноготком ей по шарабану -- раз! Селедке, значит. Что, мол, будем и дальше глазки строить?

– - Ха, ха!..

– - ..и тоже ничего. Крепкий такой парнишка. Вроде Стивенсона. Врежет, будь здоров! Наверняка на тренажерах качается. Боксеры такими не бывают...

Из никотинного облака выплыл лаборант-очкарик, костлявый, с отрешенным лицом гения. Кому-то из завлабов он чинил видеоприставку. Чинил уже вторую неделю, и ничего не выходило. Сходу чиркнув по стене спичкой, очкарик окутался клубами дыма.

– - Не запускается, гнида!
– - пожаловался он.
– - Никак синхрона не могу добиться.

Кто-то тут же радостно откликнулся:

– - А я тебе сразу говорил, что не пойдет. Схема-то -- наша! Еще на той неделе говорил!

– - Элементарно! Впаять пару емкостишек -- и заработает.

– - Да впаивали уже!

– - Значит, мало впаивали. Это ж барахло, не схема! С ней только так и надо. От пикушек к нанам и далее.

– - ..и тоже крепышок такой. Растяжечка, как у гимнасточки! Интересно бы столкнуть его со Шварцнеггером. Машутся-то оба, будь здоров...

– - .. Я вот про голову долго не понимал.

– - Про какую еще голову?

– - Да Ильича нашего. Всюду же писали -- большеголовый, да большелобый. А я с сопляком своим в мавзолей как-то сходил, -- сын вышел оттуда и спрашивает: чего, мол, у дяди голова такая маленькая, представляешь? Вслух спрашивает, паршивец! А рядом мильтон стоит, зырит, как чекист последний.

– - А ты ему затрещину! Ишь, расчирикался!

– - Так ведь потом где-то писали. Про мозг и так далее. Дескать, меньше даже, чем у женщины. У Тургенева -- у того аж раза в четыре больше, а у него меньше...

– - Значит, читаешь какую-нибудь ерунду. Цэйрушники для дурачков печатают, а ты веришь.

– - Так "Огонек" же!

– - А я говорю: пропаганда!..

– - ..Нет, серьезно! Чего смеешься? Я их так и делю: ленинградки-аристократочки, ростовские девочки и, значит, амурские красавицы. Так сказать, три совершенно различных генотипа.

– - Гено -- что?

– - Да ерунда это все! Вы лучше на усы глядите. Я вам точно говорю, если попадется какая усатая, наперед знайте -- если не задушит, так замучит до посинения! Нимфоманки -- они все усатые...

– - А Горыныч наш, представлете, обе своих ибээмки списать умудрился. Дескать, устарели морально, износились и поломались. Людка рассказывала, обе машины у него теперь дома пылятся. Главное, он работать-то на них не умеет, а упер, старый хрен!

– - Это что, он стенку главбуховскую хотел списать. Губешки, что твои ворота, раскатал! Внаглую пришел к заму с бумажками под списание. Зама чуть кондратий не хватил от такого нахальства.

– - В самом деле охамел. Я такие вещи -- как делаю? Спокойно беру на вахте ключ от черного хода, нагружаю чего надо в сумки и выношу. А он, гад, списывать вздумал!

– - Точно! Воруй, но честно!

– - Вот и я толкую!..

Евгений Захарович ущипнул себя за ухо, яростно растер лоб. Скука -- слово на букву "С", огромное и тошное. Закусив папиросу на блатной манер, попеременно щуря то правый, то левый глаз, Евгений Захарович сунулся в отдел смежников. Совсем как на стендах, справа и слева высилась настраиваемая аппаратура -моргающие глазки светодиодов, кнопки "микриков", рычажки, тумблеры, торчащие наружу платы удлинителей. Гудели мощные трансформаторы, и с пробниками в руках, точно художники с карандашами, вдоль стенда прохаживались хмурые настройщики.

– - Здесь тест не проходит, а тут вместо синусоиды -- пила какая-то.

– - Фильтры надо смотреть!

– - Смотрели уже! Пять раз.

– - В шестой посмотрите!..

Стоящие рядом с мастером лаборанты улучили подходящий момент и одновременно зевнули -- торопливо и все ж таки с несомненной сладостью, выжав из глаз мелкие, как семечки, слезы. Хмыкнув, Евгений Захарович затянулся беломориной покрепче и, зайдя за стенд пустил дымную струю в щель между лохматыми от проводов субблоками.