Будь моей

Утром, когда Джон уехал на работу, я еще спала. Слышала, как вдали выла собака. Вой доносился с участка Хенслинов.

Куйо? Рвется назад?

Высадив Чада возле конторы Фреда, я направилась в центр.

О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи. Пока мы заканчивали завтрак, вой Куйо перешел в яростный лай, как будто Хенслины привязали его к столбу, а вокруг разложили костер. Отчаянный, неослабевающий вой. Слушать его не было сил. Ладно, когда-нибудь это кончится, но, конечно, не сегодня. Слишком тепло. К десяти утра термометр поднялся уже до девяноста градусов [9] . Куйо сбесился от жары. И от запаха. Лучше уж поеду на работу. Расставлю по полкам и стеллажам книги, которые оставила валяться где попало. Проверю почту. Посижу одна в кабинете. Попробую подумать. Меня поразило, как я вообще способна что-то делать. Например, вести машину. Размышлять. Главным образом о будущем — при условии, что у нас есть будущее. Странно, но я собиралась жить дальше, как будто случившееся ничего вокруг не изменило.

9

По шкале Фаренгейта.

Спокойно проспала всю ночь.

Съела завтрак.

Подвезла сына на работу.

И все это время тело моего любовника разлагалось на заднем дворе.

Все это представлялось фантастичным. Но что, если это — реальность?

Парковка у колледжа была практически пуста — во время летнего семестра занятий всегда мало.

Все равно мне стоило труда поставить машину. Солнце заливало все вокруг ярким блеском, отражавшимся от хрома немногих стоявших здесь автомобилей, так что я чуть не ослепла. Корпуса машин сверкали, испуская пламенеющие лучи. Они били по глазам не хуже артиллерийского снаряда.

Глаза у меня заслезились.

Я провела по ним рукой — на сетчатке заплясали черные треугольники и полосы, — сморгнула и прищурилась. Вылезла из машины и тут увидела его, припаркованный через четыре места от меня.

Красный «тандерберд» Брема.

Мне пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Он сидел в черной футболке.

С пластиковым стаканчиком в руке.

Напротив него сидела Аманда Стефански в своем оранжевом платье. Брем что-то рассказывал ей, а она весело смеялась. Глаза у нее сияли. Они заметили меня — я так и застыла с прижатой к стене растопыренной ладонью, явственно ощущая, как земля уходит из-под ног, — и переглянулись. Брем встал, оставив стаканчик и Аманду Стефански. В нескольких футах от меня он остановился:

— Шерри, с тобой все в порядке?

— Нет.

Он повернулся, кивнул Аманде, которая тут же отвела взгляд, и сказал:

— Пойдем-ка к тебе в кабинет, Шерри. Не будем делать этого здесь.

У себя в кабинете я первым делом глотнула воды из бутылки, что так и стояла у меня на столе с тех пор, как я несколько недель назад заглядывала сюда в последний раз.

«Аква-Пура». Гора на этикетке. Ручей, серебристо струящийся вдоль склона.

Вода оказалась теплой, явно выше комнатной температуры. Она отдавала затхлостью, как будто была собрана из лужи. Или зачерпнута из заброшенного колодца. Я села за стол. Брем навис надо мной.

— Слушай, — сказал он. — Ты что, переживаешь из-за Аманды?

— Нет, — выдавила я.

При чем тут Аманда?

— Ведь именно ты прекратила наши отношения, дорогая. Ну что ж, вы добились своего, ты и твой гребаный муж! Знаешь, он был очень убедителен, когда уткнул мне в лицо пистолет двадцать второго калибра. Я хотел тебя, не отрицаю, очень хотел — но не настолько, чтобы дать себя пристрелить.

В этом-то вся и прелесть. Теперь все кончено…

Джон его не убивал.

Он его просто припугнул.

Он положил конец его домогательствам, но не проливал крови.

Я словно вмиг перенеслась на заднее крыльцо своего дома, отчетливо услышала завывания Куйо. Пса привязали, но он продолжал бесноваться и заливаться диким лаем.

— Брем, Гарретт пропал, — сказала я. — Ты… говорил ему что-нибудь? Ты что-нибудь с ним сделал?

Брем равнодушно смотрел на меня. Потом кашлянул и сказал:

— Нет.

— Ты же сам говорил, что пригрозил ему, сказал, чтобы он…

— Ничего подобного. Я никогда не говорил Гарретту ничего подобного.

— Что?

— Я никогда не говорил Гарретту ничего подобного, — повторил Брем, словно я была туга на ухо. — Ну да, я рассказал ему о нас, но никогда не угрожал. Гарретт мне не соперник. Он же мальчишка. Он…

— Хорошо, а почему тогда ты мне сказал…

— Потому что хотел, чтобы ты знала: я могу это сделать.

Он пожал плечами:

— Наверное, я хотел, чтобы ты думала про меня, что я крутой, детка. Но теперь эта игра в прошлом. — Он посмотрел на свои руки. — Ты, кажется, встречалась с моей матушкой.

— Да.

— Ну, что я могу сказать? — Он схватился за ручку двери. Распахнул ее. И бросил через плечо: — Я — крутой парень, который живет с матерью. И я никогда не угрожал Гарретту Томсону. Извини, если разочаровал тебя. Но теперь ты знаешь все.

Он шагнул в коридор.

И закрыл за собой дверь.

Когда я приехала домой, Куйо уже снова крутился возле наших кустов. По земле за ним волочился оборванный поводок. Градусник показывал девяносто. Наступило настоящее лето. Сирень побурела, но на ветках еще держалось несколько подвядших цветков. Газон и дорожка были покрыты буроватым ковром опавших лепестков.

Мертвых лепестков.

Я сидела в спальне у окна и слушала равномерное гудение мух, которые серой тучей вились над ямой возле живой изгороди. В голубом и беспощадно безоблачном небе лениво кружили, постепенно снижаясь, четыре крупных канюка — медленная, грациозная, тщательно отрепетированная хореография приготовления к трапезе.

Я видела это из окна спальни, во всех подробностях.

Точно так же я могла бы рассмотреть происходящее, если бы находилась за тысячу миль отсюда.

Каждую травинку.

Каждый лист на дереве.

Словно все они существовали сами по себе, отдельно от общей массы, питаемые изнутри источником жизни, бившимся в каждой жилке.

Я могла пересчитать их.

Могла назвать их по именам.

Могла бы составить каталог различий между ними, будь их многие тысячи. Я отмечала каждую мелочь. Каждый взмах крыла каждой пчелы. Каждый стебелек сон-травы и каждую пылинку, оседавшую на каждый лепесток. Каждый волосок на спине Куйо. Каждую волну и частицу света — на мертвых цветках сирени, на траве, на компостной куче. Их состояние в данный момент в отличие от любого другого момента, и так далее, и так далее — до тех пор, пока все не будут учтены, не будут утверждены их права. Я могла все это сделать, но знала, что у меня нет на это времени. Как бы мне ни хотелось вечно стоять у окна, наблюдать за миром снаружи и вести ему учет, надо было идти во двор и стать его частью.

Я взяла с собой полотенце. Плотно зажала нос и рот, но тошнотворно сладкий запах был так силен, что мне пришлось отступить и закрыть глаза. Я несколько раз судорожно вдохнула, потом сделала шаг вперед и увидела это.

Куйо раскопал всю яму.

Куйо добился своего.

Он сидел на краю, виляя хвостом.

«Видишь? Видишь? Видишь?» — говорил этот виляющий хвост.

Собака смотрела широко распахнутыми карими глазами.

«Ты мне не верила, — говорили они. — Ты пыталась утащить меня отсюда. Но теперь-то ты видишь?»