Будни

– Да-а, – склоняет Тоотс голову набок, – я вижу, ты и впрямь парень крепкий. Из тебя… из тебя еще может и добрая жена выйти.

– А ты как думал! А теперь будь-ка и ты добрым мужем, позови хотя бы своих гостей в дом да предложи им перекусить.

– Да, да… – бормочет Тоотс, словно бы очнувшись ото сна, и некоторое время бестолково потоптавшись на месте, произносит: – Будьте так добры – прошу! – Обращаясь же к Тээле, говорит: – Погляди, наконец, сколько у нас уже материала для стройки!

Но не успевает общество войти в дом, как на проселке появляется торопливо идущий человек. – Ях, ях, ик! – отдувается он, подходя к ним.

– Либле, – восклицает Тоотс, – ты же обещал пойти домой!

– Оно так, дорогой господин Йоозеп, но ежели я все, что наобещаю, выполнять стану, мне и жить будет недосуг. Не попасть домой. По дороге встретился мне портной Кийр со своими мамзелями, и знаете, что он сказал?

– А что особенного он мог сказать? Небось, меня ругал.

– Нет, не ругал. Сказал, что… Черт побери, мне-то вроде, как и вовсе нет резону слова его скрывать, ежели только госпожи и господа не осерчают, дескать, я всякие бредни повторяю..?

– Не осерчаем, с тобой такое и прежде бывало.

– Нет, как же не быть, и впрямь бывало, я ведь того и не скрываю, дорогой хозяин Юлесоо. Ну да, попался навстречу, мамзели при нем, и – поди знай, где он эдакую чушь подхватил! – ну да, мол, господин Тоотс разошлись с госпожой, мол, теперь девицу Тээле или же госпожу Тээле берет за себя Лутс.

– И ты, конечно, поверил?

– Какое там, не поверил, только вот прибежал вроде как глянуть, как ваше дело ладится. И то сказать, я ведь, не узнав-то, уснуть не смогу.

Всеобщий хохот. Тоотс берет Либле за рукав, подводит к Лийде и говорит:

– Вот, смотри, челнок неугомонный, вот, вот невеста Лутса! Вот!

Звонарь широко открывает свой глаз, скрещивает на груди руки и бормочет: – Ну да… ну да, я же сразу сказал.

* * *

А теперь, люди добрые, – мира и радости вашему дому, до поры, когда Он снова придет и увидит вас. В то время, когда я писал эти строчки, в окно комнаты заглядывали семь чертей, а на потолке правили шабаш семь ведьм, но автор этих строк сказал: «Хорошо еще, что оно хотя бы так вышло! А то ведь могло бы и все восемь быть».

В одну прекрасную ночь в окно попытался заглянуть даже и восьмой, но вспомнил, что забыл портфель, поджал хвост и пустился наутек.

А с вами, мои молодые друзья, мы не должны стать чужими, простите же меня, так же, как раяская Тээле простила Йоозепа Тоотса. Если когда-нибудь захочется поговорить о том, что пережиты большие войны и большие горести, мы продолжим нашу беседу, мои добрые люди.

А пока что – радости и мира вашему дому!

Тарту, 1924.