Будни

II

Когда Муравин уходит, Лактион опять принимается за свой карандаш, ножевку, долото. Я люблю смотреть, как метко и точно рука его действует каждым инструментом. Работа идет у него споро, легко, без напряжения, с почти автоматической уверенностью, и в каждом взмахе, в каждом ударе чувствуется подлинный мастер. А лицо — неизменно грустное, точно затаенная кручина сидит где-то внутри у него и гложет его сердце.

Спрашиваю:

— Ну как, Никитич, дела?

— Слава Богу. Дела в ходу…

— Невесел ты что-то?..

— Нездоров я. Нутрем нездоров. Пища плохо идет. На аппетит никак не гонит.

— Затосковал, — острит старший сын Лактиона, Филипп, которому через два месяца идти в солдаты, его в шутку артель зовет «лобовым» [6] : — теперь кабы десятка в руки попалась, он бы дал ей рикошету…

Обыкновенно месяца в два один раз, на неделю или на две, Лактион запивает, и тогда вся семья старается прежде всего о том, чтобы он не выпросил денег у кого-нибудь из заказчиков, иначе ни в семью, ни в артель ничего не попадет.

6

Лобова’я (курское) — комната при рекрутском присутствии, где брили лбы новобранцами (СРНГ). Лобовик — рекрут (Даль) и встречный ветер (каспийское; СРНГ). «— Наш пограничный полк сняли с границы, — заговорил офицер, пыхая папироской. — Имейте в виду, что вы теперь — лобовые. Противник завтра, пожалуй, продвинется сюда» (ТД: 3, VIII, 294) и пр.

— По зимам Лактион у нас первый хозяин, — острит над отцом «лобовой», — завсегда трезвый, только… есть нечего… А как весна вскроется, почнет все на нутрё жаловаться… пока красноголовку-другую не раздавит…

— Н-ну…Филя! Филя!.. — кротко говорит Лактион, — а кто же вас до дела довел, как не отец? На свет пустил, выкормил, одел-обул, в училище отдавал и женил… Все честь-честью… Выкормил-выпоил… И сейчас кормлю…

— Ну, мы уж жеваного-то не едим. Слава Богу, на прокорм-то заработаем…

— Да и не только вас, — несколько обиженным тоном говорит Лактион: — и жен-то ваших… кто их кормит? Одевает, обувает? Вы куда глядите? Вы глядите, как бы на улицу, да в орла или в карты, а я ночи не сплю, все думаю, планты составляю, в уме прикидываю… Ведь они, ботинки-то, на французских каблучках, тоже не дешевы!..

Я вмешиваюсь в эти семейные счеты, чтобы перевести разговор на общую почву. Начинаю расспрашивать Лактиона о рабочем бюджете — в его расходной части, главным образом. Конечно, ни Лактиону, ни кому либо из его артели никогда не приходило в голову не то, что предварительную роспись составить, но даже «в уме прикинуть», на какую сумму в день изнашивается одежды, обуви, на сколько съедается, сколько сгорает в печке, в лампе, сколько идет на отдохновение души и развлечения, на религиозные потребности и т. п. И когда я предложил вычислить совместно, хотя бы в приблизительных цифрах, сперва смеялись и относились явно не серьезным образом.

— Да ведь это как… рази укинешь… Когда сколько есть, на все и живем…

— Вон Матвея хоть взять: он с весны рублей 70 заработал… Ну, 20, может, на одежу издержал, а 50 пропил…

— Матвею нельзя не пить, — такая точка… Жена с другом в Ростов уехала, а он вот остался — ни женатый, ни холостой…

— Есть о чем толковать! Жен на улице, сколько угодно… Пятачок — пучок, гривенник — десяток…

— К ним, брат, тоже с пустым-то карманом не дюже близко подойдешь, а приди при деньгах…

— Ну, много ли…

— Много? Как ни оборачивай, а меньше полтины не укроешь…

— За один удар? Дорого… Это по городскому…

Но постепенно от легкомысленной темы разговор подходит все-таки к интересующему меня вопросу — к приблизительному определению годового бюджета местной рабочей семьи. Мало-по-малу заинтересовались все, втянулись в беседу, начали вычислять, спорить, уличать друг друга в непроизводительных, неразумных тратах, отвлекались в сторону, бранились, и нелегко было держать прения ближе к главной теме.

— Хлеба? — говорил с азартом Лактион: — да рабочему человеку, ежели как следует кормиться, на месяц полтора пуда беспременно! А хлеб сейчас рупь семь гривен…

— Полтора много… полтора на круг в семье не выйдет, — говорит Аким Железников, по прозванью Маметкул, — казак с лицом татарского типа: — много полтора… У меня вот жена… и двое детей, конечно… одному четвертый год, а другому два… Так нам 2 1/2 пуда на месяц хватает…

— За то-то она у тебя и поджарена, жена-то, — замечает Лактион.

— Нездорова.

— Корми лучше, вот и здорова будет…

— Так если же она хлеба не ест… Плохо ест хлеб, — доктора сознают что-то навроде чахотки…

Маметкул говорит об этом как бы мимоходом, равнодушным тоном делового человека.

— Дети — тоже не проестные… Так, абы чего, похватают, — зелени, например… теперь вот арбуз пошел, — арбуза… а хлеба мало им требуется…

После обстоятельного обсуждения мы кладем все-таки по 1 1/2 пуда на человека в месяц, но цену берем среднюю — 1 руб. 20 коп. Выходит по 6 коп. в день на человека. Продолжительные прения вызывает вопрос о расходе на приварок, чай и сахар. Большинство склонно было к возможному преуменьшению и клало ежедневную сумму на эту статью — 10 коп. Лактион и Антон Ремезов, так называемый «японский победитель» (он участвовал в минувшей войне) налегали на повышение до 15 копеек.

— Гривенник это уж худо-бедно… А ежели мяса когда купить…

— А может, и лампасе к чаю? — иронически замечает Матвей: — мяса! хорош и так… Вон арбузы пошли, ешь арбузы…

— Да ведь он и арбуз-то три копейки тоже, а им одним сыт не будешь… А мясо, по крайней мере, сытная вещь…

— Живот заболит с него… 12 копеек за фунтик — баранина…

— А я вот узаконил по воскресеньям на рынке голову брать. И цена небольшая — гривенник, и целый день сыт со всем семейством… Ей ежели ума дать, как следует, — то это такое кушанье… Только надо знать, как обварить, как приготовить…

Мы все-таки решили исключить мясо, даже в самой дешевой и выгодной его части, из списка предметов рабочего питания, признали его излишней роскошью. И остановились на гривеннике, как на достаточной сумме ежедневного расхода на человека на чай, сахар и приварок. Перешли к вопросу об обуви. Здесь цены были известные, давно установленные, — и мы вычислили легко ежедневный расход на обувь — 3 1/2 копейки. Лактион и тут обнаружил тенденцию преувеличивать, но, как водится, был опровергнут.

— Мне одни чирики на лето! — говорил Матвей, более всех склонный к самоограничению в расходах на предметы первой необходимости.

— Одних не хватит, — возражает «лобовой» Филипп: — две пары, как ни верти, а надо…

— Да вы товар какой берете? Редкий!..

— Это — редкий? — говорит обиженно Филипп Лактионов, поднимая ногу в заплатанном штиблете: — толщина — мое почтение. Четыре рубля, а года не ношу…

Согласились все-таки на одной паре чириков — два с полтиной, паре сапог — семь рублей и паре валенок — пять с полтиной… И перешли к белью и прочей одежде. Опять первым высказался ограничивший свои потребности до minimum’а Матвей: