Буревестник

Старуха все это приметила и вечером, когда Симион вернулся с лошадьми, пьяный и злой, уже ждала его в воротах с новостями. Симион сначала не хотел верить, но старуха побожилась и предложила спросить у соседей — правда ли, что вернулся Адам Жора и действительно ли он встретился у колодца с Ульяной… Увидев ее, старуху, каторжник, наверно, решил, что Симион тоже поблизости и бросился бежать, как вор.

Симион взбеленился и не дождавшись, чтобы она кончила, кинулся в дом.

— Где ты, где? — хрипло кричал он, разыскивая жену.

Найдя, он схватил ее за волосы одной рукой, приподнял с кровати, а другой, сжатой в кулак, изо всех сил ударил по лицу, потом повалил на пол и стал бить сапогами.

Старуха ходила по двору и все прислушивалась — не услышит ли, как кричит и жалуется ненавистная невестка. Но, к своему удивлению, ничего не услышала. Было совсем поздно, когда из дома, наконец, вышел Симион. Весь хмель соскочил с него. Он был совершенно трезв и дрожал, как в лихорадке.

— Иди, иди туда скорей! — испуганно проговорил он.

— Что с ней? — спросила старуха.

— Не знаю. Ступай, посмотри.

В ту же ночь, в страшных мучениях, Ульяна родила мертвого ребенка. Несколько дней не знали, выживет ли она, но она выжила и медленно, очень медленно, стала выздоравливать.

Симион ее больше не трогал. Он попрежнему ненавидел ее, но слишком перепугался в ту ночь и боялся ее убить.

XI

Прикоп Данилов работал масленщиком на грузовом судне «Арабелла Робертсон», принадлежавшем частному пароходству и плававшем со смешанным экипажем, который состоял из шведов, испанцев, мальтийцев, трех румын и двух негров. Капитан был англичанин. Плавала «Арабелла Робертсон» под панамским флагом. Известно, что законодательство этой республики, ничем не обеспечивая экипаж, чрезвычайно благоприятствует судовладельцам, которые, поэтому, бывают готовы на любые издержки, лишь бы на их кораблях развевался панамский флаг.

Был вечер. «Арабелла Робертсон» шла самым малым ходом, осторожно лавируя между пловучими бакенами и буями Маракаибской лагуны. Прикоп решил выйти на палубу, подышать свежим воздухом — внизу, в машинном отделении, можно было задохнуться от жары, растаять, изойти испариной. Он был в одних трусах и все-таки пот лил с него градом. Это был коротко остриженный, мускулистый, поджарый малый атлетического сложения, с гладкой, основательно измазанной черным машинным маслом кожей, с угловатыми, словно высеченными из камня чертами и холодными серыми глазами. Он начал взбираться наверх из сверкающей пропасти машинного отделения, где в красноватом свете электрических лампочек, в горячих парах и запахе теплого масла ходили громадные бронзовые поршни. На последних ступеньках трапа можно уже было надеяться на морскую прохладу, но, добравшись до них, Прикоп никакой прохлады не почувствовал. Он вылез на палубу, сделал еще два шага и, опершись локтями о планшир, остановился в глубоком раздумье. Внизу с таинственным шелестом скользила вдоль бортов вода; струя из насоса с глухим шумом падала в море. Дальше вода была черная, блестящая. Совсем близко, так, что можно было, казалось, достать до деревьев рукой, начинались темные заросли. Видна была сплошная масса листвы и за ней черная, темнее ночи, тень. «Что это? — недоумевал Прикоп. — Берег Венесуэлы? Остров?» Сквозь легкую, жаркую дымку виднелось далекое звездное небо. Прикоп задыхался, ему не хватало воздуха. В лагуне был полный штиль, пароход еле двигался. Наверху, в штурманской рубке, от которой Прикопа отделяли три надстройки и где горела лишь одна лампочка, скупо освещавшая компас, лоцман — толстый потный мулат, с торчавшей из-под черных усиков папиросой, направлял пароход по судоходному каналу. Налево и направо виднелись едва различимые в окутавшем море легком тумане красные, зеленые, белые точки. Саженях в ста от левого борта возвышалась над кораблем, вровень с его мачтами, стена черных, густых деревьев. Там царила мертвая, таинственная тишина. Прикоп обратил на это внимание, хотя думал совсем о другом. Он заметил, что пароход вибрирует и вздрагивает мелкой дрожью, что глухой рокот машины и свист пара доносятся из машинного отделения, но что кругом них все мертво, безмолвно и неподвижно, как во сне, словно «Арабелла Робертсон» плывет не по воде, а по воздуху, среди густых черных туч, но туману, где мерцают затерянные в нем отличительные огни.

Внезапно из лесу донесся такой страшный звериный вой, что Прикоп невольно вздрогнул и отодвинулся от планшира. Это был даже не вой, а какой-то дьявольский стон, в котором слышались и голод, и ярость, какой-то ужасный, леденящий душу вопль. Потом снова наступила тишина, словно ничего не произошло, словно вопль раздался не на яву, а во сне — не в том, в котором они плыли по воздуху в теплом тумане, а в другом, мгновенно прервавшемся сне. Теперь опять все было тихо. Из кубрика жилого помещения команды, на баке, где голые, обливавшиеся потом люди курили и играли в карты, послышалось треньканье гитары.

Прикоп выплюнул окурок в плескавшуюся вокруг корабля черную, маслянистую воду. Кто-то спускался по трапу с командного мостика, насвистывая по-птичьи: фиу-фиу-фиу-фи! фи! фи! Прикоп оглянулся. У спустившегося — толстого, лысого, седого человека в одних трусах — был мясистый нос и отвисшая нижняя губа, придававшая его лицу выражение человека, который все видел, все знает и которому все опротивело. Это был старший механик — второй румын на борту «Арабеллы Робертсон». Он подошел к Прикопу и облокотился рядом с ним на планшир. Струйка пота текла у него по щеке.

«Арабелла Робертсон» медленно скользила вдоль темной стены леса. Горячий воздух был насыщен пряными, сладкими запахами. Высоко в небе тускло сквозь пелену тумана мерцали звезды.

Ночная тишина снова огласилась далеким звериным воем. Старший механик вздрогнул и выругался:

— Ишь, черт, напугал! Вот бестия! И кто же это такой? Ягуар, что ли?

Прикоп не ответил. Показывая зубы, он смеялся испугу старшего механика.

Тот обиженно покосился на своего собеседника:

— Ну тебя к черту, Прикоп! Чего зубы скалишь? Хочешь меня укусить?!

— Смеюсь, что вы испугались.

Откуда-то снизу, словно из морской пучины, раздался протяжный, жалобный голос. Старший механик с Прикопом нагнулись через планшир. Узкая, тонкая, острая, как копье, черная лодка скользила в нескольких саженях от парохода. В ней виднелись три темные фигуры. Двое гребли, — у каждого в руках было по одному веслу, — третий, стоя, о чем-то жалобно просил. Старший механик ответил ему, насколько мог понять Прикоп по-испански. Но люди в лодке говорили, казалось, на другом, совершенно неизвестном языке, хотя может быть, подумал Прикоп, это испанский язык звучит в их произношении иначе и становится таким же странным и таинственным, как этот лес, который возвышается над «Арабеллой Робертсон».

Со стороны моря продолжал доноситься голос, обращавшийся к старшему механику и о чем-то тихо, почти шепотом его просивший.

— Что они хотят, господин Стяга? — спросил Прикоп.

Оттого, что у старшего механика было любимое словечко: «Стяга», которое он часто употреблял, когда ругался, никто не помнил его настоящего имени и все люди, на всех пароходах, уже много лет звали его просто Стягой.

Старик не ответил и включил прожектор, который был установлен здесь, на левом борту, в носовой части верхней палубы, у трапа, ведшего к капитанскому мостику. Ярко осветилась лодка и зеленоватая, неподвижная вода, напоминавшая скорее болото, чем море. Лодка была темно-коричневая и в ней находились три темно-коричневых человека в широкополых соломенных шляпах и рваных рубахах, обнажавших худые, высохшие руки с тонкими мускулами. Один из них, стоя в лодке, казалось, чего-то ждал. Старший механик отправился в свою каюту, вскоре вышел оттуда, держа в руке что-то завернутое в скомканную газету, и кинул этот комок подальше в море. Гребцы одним взмахом весел подгребли к тому месту, куда он упал, индеец присел на корточки, протянул тонкую руку с большой, продолговатой, беловатой опухолью у кисти, схватил комок, развернул его, вынул из него бумажку и, повернувшись к слепившему его прожектору, снял шляпу.

— Gracias! Muchas gracias! [5] — сказал он.

Прикоп увидел толстые, растрескавшиеся губы с облезшей кожей и все его лицо, обезображенное такими же белыми пятнами и опухолями, как на руке. Потом все вдруг исчезло в кромешной тьме — Стяга выключил прожектор.

— Что вы им кинули?

— Доллар… Они хотели нам что-то продать, но эти несчастные больны… Лучше уж у них не покупать. Они продают фрукты, птицу, яйца. Купишь, а потом среди команды появляется болезнь, которую неизвестно чем и как лечить. Эти теперь довольны, бедняги. Поплыли домой по своим болотам. Здешние леса, Прикоп, стоят в воде, деревья корнями уходят в воду. Вот они лесом и добираются домой на лодке… если только их по дороге не сожрет ягуар…

5

Спасибо! Большое спасибо! (исп.).

«Арабелла Робертсон» почти беззвучно скользила в удушливой темноте. Наверху, в штурвальной рубке, мулат-лоцман с вечной папиросой в зубах медленно менял положение штурвала. Команде не спалось в кубрике — по голым телам струился пот.

Прикоп и старший механик долго стояли молча, облокотившись на планшир.

— Что нам делать, господин Стяга? — чуть слышно спросил Прикоп.

— Насчет чего?

— Да насчет службы, конечно.

— А что?

— Вы сами не видите? Ведь мы с голода подыхаем… Я, господин Стяга, так жить больше не могу. Надоело.