Бурлаки

Пятого мая наши войска освободили Бугуруслан, белые готовились эвакуировать Уфу, очищен Глазов. А я все еще не могу выйти из больницы!..

Мне сделали последнюю — которую уже! — операцию. По глазам Шуры, когда меня принесли из операционной, я понял: или буду совсем здоровым, или калекой на всю жизнь.

Молодость победила. Раз утром я, к радости своей, услышал сквозь раскрытое окно пение жаворонка. Я соскочил с кровати, закутался в одеяло и выбежал в коридор.

— Шура! Я слышу, слышу, слышу!

Шура бросилась ко мне и обняла, смеясь и плача.

Настал день, когда меня выписали из госпиталя. Мы с Шурой до вечера гуляли по городу. Потом у нее пили чай с сахарином. И проговорили чуть не до утра. Она ушла в госпиталь, а меня по привычке потянуло на реку.

3

Речники формировали отряд для отправки на Каму. Мне только этого и надо было. Разыскал штаб и записался в отряд. Мне выдали флотское обмундирование.

Гуляя в городском саду, с орденом Красного Знамени на форменном бушлате, в брюках клеш, я с удовольствием замечал, как на меня заглядываются местные красавицы, но думал только о сестричке Шуре.

Перед самой отправкой отряда нам объявили о медицинской комиссии. К врачам я явился одним из последних. Благополучно миновав почти всех врачей, я с замиранием сердца вошел в кабинет уха, горла, носа.

Доктор усадил меня на стул и стал внимательно осматривать.

— У вас была операция?

Пришлось сознаться.

— Правое ухо у вас совсем в порядке, — успокоил меня доктор. — Посмотрим левое… Хорошо! Встаньте, отойдите к стене.

Я отошел шагов на пять.

— Повторяйте за мной… — Доктор говорил что-то шепотом — я ничего не слышал.

— Подойдите поближе, — сказал доктор. — Закройте рукой правое ухо… Слышите?

— Очень хорошо слышу, — ответил я, хотя ни капельки не слышал.

И только когда доктор стал говорить громко, я несколько слов повторил правильно:

— Два, тридцать, восемь, девять…

— У вас нет и двадцати процентов слуха, молодой человек, — объявил мне приговор доктор. — К военной службе не годен…

Закружилась голова. Я опустился на диван. Запахло нашатырным спиртом.

— Ничего, ничего. Не волнуйтесь, — успокаивал меня доктор.

— Напишите заключение, что я годен, — стал я умолять его.

— Нельзя. И не упрашивайте… У вас вот и нервы не в порядке. Удивляюсь, как вас невропатолог пропустил… Кто следующий?

Не помня себя, я вышел из кабинета. Потребовал в канцелярии, чтобы мне выдали мои документы. Писарь, улыбаясь, сказал:

— Поздравляю! Счастливый ты человек. Освобожден с белым билетом.

— Катись ты к черту, тыловая крыса! — бросил я ему в лицо и выбежал на улицу.

Меня поджидала Шура.

— Ну, как? — спросила она. — Благополучно?

— Не годен, — ответил я со слезами в голосе.

Мы сели на лавочку. Шура положила мне руку на плечо и сказала:

— Я не знаю, что со мной делается, Саша. Я и рада, что тебя не пускают на фронт, и не рада… Понимаю, что тебе обидно…

— Пока не разбит враг, Шура, не может быть личного счастья… А я все равно доберусь до Камы. Там видно будет, годен или не годен…

Простившись с Шурой, я отправился на берег Вятки, где блиндированный пароход отряда речников уже готовился к боевому рейду.

Разыскав командира отряда, я поведал ему о своей неудаче. Командир с улыбкой постучал себя по бедру. Вместо ноги у него была деревяшка.

— Ты бурлак? Вставай, братишка, к штурвалу, и наплевать на докторов. В лыжники мы с тобой не годимся, а на пароходе, да еще на боевом, как рыбы в воде…

По партизанской привычке командир Громыхалов решил начать боевой рейд темной ночью.

Матросы выкачали якорь. Я стал к штурвалу. Пароход тихим ходом сделал поворот. К борту пристала лодка с последними товарищами. Среди них — женщина с большой сумкой через плечо.

Мы вышли на фарватер. Капитан заткнул деревянной пробкой переговорную трубу, поглядел за борт, подошел к штурвальной рубке и закурил.

— Вы раньше на Каме служили? — не удержавшись, спросил я капитана.

— Двадцать восемь навигаций, — ответил он.

— На каких пароходах? Где?

Оказалось, что служил он везде и на многих пароходах. Хорошо знает моего дядю Ивана Ховрина, Меркурьева, Заплатного и многих других старых бурлаков.

— Плюснин моя фамилия. Илья Ильич Плюснин. Может, тоже слыхал? Старик я, но придумал перед смертью повоевать. У меня два сына в Красной Армии…

Плес был мирный. На бакенах около невидимых островков, на перевальных столбах ярко горели путеводные огни. Впереди парохода по тихой воде бежал пучок света от фонаря на мачте. И только трехдюймовая пушка на носу парохода, закрытая брезентом, напоминала о том, что мы не на увеселительной прогулке.

Через несколько верст прямой плес кончился, река стала шарахаться из стороны в сторону. Пришлось до боли напрягать зрение, чтобы в темноте не наскочить на залитый вешней водой берег.

Утром после вахты, донельзя уставший, с отекшими ногами, я с трудом спустился на нижнюю палубу и столкнулся… с медицинской сестрой Шурой.

— Ты откуда появилась? — не веря своим глазам, спросил я.

— Из каюты, — ответила Шура. — Для медпункта дали отдельную каюту. Я еще раньше тебя попросилась из госпиталя в отряд и знала, что ты от отряда не отступишься… Что ты бледный какой?

— Ночь не спал, с непривычки. Разнежился в госпитале.

— Голова не болит? — она приложила руку к моему лбу. — Шалишь, мальчик. У тебя температура. Давай-ка в каюту!..

Когда пришли в каюту — Шурину медчасть, она дала мне градусник и стала рыться в аптечке. Пока она искала какие-то порошки, я быстро опустил градусник в стакан с горячим чаем, потом вытащил и по больничной привычке сунул его под левую руку.

Я привык видеть Шуру в белом халатике, в косынке. Тогда лицо у нее было круглое, а сейчас, в домашнем платье, без косынки, с гладкой прической, она напоминала мне чем-то Фину Суханову. Такое же продолговатое лицо, такие же бойкие карие глаза, такой же прямой нос, ямочка на подбородке.

Я подал Шуре градусник. Она взглянула на шкалу и изменилась в лице.

— Ложись! Сейчас же ложись! У тебя температура чуть не сорок три градуса.

— Не может быть! Нормальная же. Я ведь чувствую. — Но тут мне стало стыдно. — Прости, Шура! Я градусы-то в стакане нагнал.