Бурная ночь

Только то, что хозяйка сурово прищурила свои изумительные глаза, вывело Фредерика из странного оцепенения, окутавшего его, как туман. Усилием воли он заставил себя успокоиться и попытался сделать вид, будто не потрясен до мозга костей.

– Простите, вы что-то сказали? – спросил Фредерик с улыбкой, которая, как ему было известно по опыту, могла очаровать самую придирчивую особу женского пола.

Могла очаровать большинство женщин, но не всех, мгновенно сообразил Фредерик, заметив, что она небрежным взглядом скользнула по его еще недавно элегантному, а теперь грязному и мокрому костюму и правильным чертам лица, взгляд ее стал жестче и даже выразил отчуждение и презрение.

– Ваши сапоги, сэр, – тихо сказала она.

Более чем задетый столь холодным приемом, Фредерик тем не менее почувствовал, что ее очарование ничуть не отпустило его. Вне всякого сомнения, это и была ужасная миссис Порция Уокер, но какого черта она делала здесь?

Она могла бы с шиком попирать поклонников из самого изысканного лондонского общества. Она могла бы видеть у своих ног герцогов и графов.

Похоронить себя здесь было, по меньшей мере, грехом.

По спине его пробежала дрожь предвкушения. Порция Уокер была загадочной.

И внезапно его охватило желание разгадать эту загадку.

– Вам не нравятся гессенские сапоги? – мягко спросил Фредерик. – Уверяю вас, что это последний крик моды в светском обществе. [1]

Она сжала губы, демонстрируя явное неодобрение. Относилось ли это именно к нему или джентльменам вообще?

Не был ли ее покойный муж негодяем?

Это могло бы объяснить то, что она избегала Лондона.

– Возможно, это всего лишь провинциальная гостиница, но у нас свои правила. И одно из них заключается в том, что мои гости не оставляют повсюду следов глины.

1

Гессенские сапоги – сапоги со шнуровкой, часть униформы немецких наемников из Гессена.

Она подняла изящную стройную руку, и к ней бросился малый со скверной кожей и копной рыжих волос.

– Вы их снимете, а Толли позаботится, почистит и отполирует их, а потом вернет вам.

Фредерик намеренно принял надменное выражение лица, способное разгневать самую мягкосердечную женщину. Миссис Уокер решительностью и жесткостью характера явно превосходила всех известных ему леди. И как можно было не соблазниться возможностью щелкнуть ее по хорошенькому носику?

– Моя дорогая, джентльмену нелегко доверить свои сапоги незнакомцу, – процедил Фредерик сквозь зубы. – Этот малый легко может их поцарапать или и того хуже – оставить на них жирное пятно.

– Нет, сэр, – возразил малый, и его бледные глаза выкатились из орбит при намеке на то, что он мог бы допустить столь чудовищную ошибку. – Я всегда чрезвычайно осторожен. – Я никогда не…

– Довольно, Толли, – перебила черноволосая миссис Уокер, и голос ее приобрел нотки, свойственные генералу на поле боя. – Если наш гость не доверяет свои бесценные сапоги твоим заботам, то, возможно, ему лучше остановиться в другой гостинице. В той, где допускают, чтобы на полу оставались грязные разводы.

– Или в той, где у хозяев хватает здравого смысла чистить двор так, чтобы джентльмен не беспокоился о том, что испортит отличные сапоги, – с насмешливой улыбкой заметил Фредерик.

Она не поддалась на провокацию, а только равнодушно пожала плечами:

– Как вам будет угодно. Гостиница «Лиса и виноград» всего в десяти милях отсюда по той же дороге.

Фредерик подавил смех. О Боже! Она была просто великолепна, когда стояла, глядя на него отстраненно и высокомерно. Кажется, она способна сохранять спокойствие даже в присутствий дьявола.

По телу Фредерика распространилось знакомое ощущение жара, едва он подумал, будет ли она такой же властной в его постели или нет. Такие мысли открывали множество возможностей, и все они способны были вызвать в нем острое до боли желание.

– Странно, что вы сохранили гостиницу, если всегда стремитесь отправить своих постояльцев в другое место, не дав им даже насладиться вашим знаменитым ромом с маслом, – сказал он, тщетно пытаясь привести к повиновению свое взбунтовавшееся тело.

– Большинство моих гостей понимают, что мои правила придуманы им на благо и ради их удобства, как и ради удобства всех остальных.

– Ладно.

Сев на ближайшую скамью, он велел нервничающему Толли заняться его сапогами, продолжая любоваться прелестным лицом миссис Уокер.

– Думаю, мне некого винить, кроме себя самого. Ваш грум предупредил меня, что вы несколько сварливы, хотя и забыл упомянуть о вашей красоте.

Она и ухом не повела.

– Вам нужна комната на ночь?

Фредерик поспешно вцепился в край скамьи, когда Толли чуть не стащил его на пол, с силой дергая сапоги в попытке стянуть их с его ног.

– Именно так. Если, конечно, я не нарушил по неведению каких-нибудь других правил.

– Пока не нарушили.

– Хорошо. Тогда мне понадобится комната на ночь и, как можно скорее, горячая ванна.

– Конечно.

Дождавшись момента, когда Толли с трудом удалось избавить Фредерика от сапог, миссис Уокер одарила его ничего не значащей улыбкой.

– Не угодно ли последовать за мной?

Фредерик подавил стон, когда она повернулась на каблуках и направилась прочь, мягко и соблазнительно покачивая бедрами.

– О-да, – бормотал он себе под нос, пока поспешно шел за ней. – Да, угодно.

Порция Уокер поднималась впереди него по узкой лестнице, не опасаясь показаться не такой уж холодной, спокойной и отчужденной, какой предстала перед ним. Ее спокойствие было выковано в адском огне, и ничто на свете не могло его нарушить.

Однако спокойствие это было всего лишь личиной, а внутри… то, что скрывалось внутри, было совсем другое.

Никогда за все свои двадцать шесть лет не ощущала она так остро обаяние мужчины. В ту минуту, как вошла в вестибюль и увидела его стоящим у двери, Порция почувствовала нечто, соизмеримое с ударом молнии.

Конечно, это сравнение было нелепым.

Он вовсе не был кем-то из ряда вон выходящим, пыталась она убедить себя, понимая, что лжет.

Даром, что вошедший не был гигантом, не был из тех мужчин, что подавляют и внушают робость, заполняя собой все пространство комнаты, (он был всего лишь среднего роста с хорошо развитыми мускулами, но плавными движениями, передающимися только по наследству и изобличающими породу), так еще лицо его приковывало внимание.

Боже милостивый! Оно не могло принадлежать простому смертному.