Бурундук

— Так вы, Севастьян Петрович, на нас не глядите, — сказал папа, — управимся, не маленькие. Верно, девчонки? Отпустим дедушку?

— Конечно, отпустим! К бабке Фёкле! Реку усмирять! Козу спасать. И моркву! Управимся!

Расшумелись девочки, на всю тайгу храбрость выказывают!

— Так-то так, да ведь уговор нарушу: в гости зазвал, в тайгу завёл, а сам убёг! — Дед провёл ладонью по бритой щеке, поглядел на них. — Тайга, Тихоныч, сам знаешь, хоть и смирная, а с ней ладить надо… — И почти просительно: — Я уж ненадолго, пронесёт беду, я тут же ворочусь. — Ружьё оставлю наилучшее, пороху, пыжи. Нож мой заправский, с ним хоть на кабана-секача. Припасов должно бы хватить, ежели внученьки бурундукам не скормят. Тут этих кузь набежит цельная дивизия!

И он поглядел на сестёр.

Лера, опустив глаза, усиленно фукала на картофелину. Неудобно, порядок нарушила. А Уля, отставив свою кружку, смело встретила взгляд деда Савоси. Она даже подула на волосы, набежавшие на лоб, чтобы лучше видеть деда.

Хитрющий же вы, дедушка: лежите себе в спальном мешке, затылок на чурке, глаза закрытые, храпите так, что ветки качаются, сами не шевелитесь, а всё примечаете! Приметили, как Уля вынесла из сайбы горбушку хлеба и как вернулась и разбудила Леру, приметили, как они вдвоём сидели на досках, уткнувшись взглядом в кучу валежника, а бурундук всё не шёл…

— Я к тому, — повторил дед Савося, — шутковать с тайгой, хотя она и смирная, дело не подходящее. И дальше, чем приказано, ходить не след. И не озоровать тута… Что ж, ежели так решили, ежели идти, так уж дотемна…

— А я заодно, Севастьян Петрович, — как-то неуверенно сказал папа. — Я письмо с вами, если почта работает…

И бегом в сайбу. Дед глянул вслед и вздохнул.

Когда короткая распахнутая куртка деда, блестящий ствол его ружья и фуражка без козырька замелькали на кривой тропе, за черёмушником, у младшей запершило в горле. Сколько же забот у дедушки: о бабушке Фёкле заботиться, о детях и внуках в разных городах думай, с ними возись, с гостями, а ещё тайга, все звери, все птицы, все деревья — вот у него сколько забот-хлопот, у деда Савоси с его седой, коротко стриженной головой… Да ещё не на своих ногах ходи!

— Дедушка! — крикнула Уля вниз, неизвестно куда — на шорох и слабое шевеление ветвей вдоль петляющей по угору тропы.

— Ну, чего ещё? — отозвался снизу глуховатый, как далёкое барабанное эхо, голос. — Чего надумали? Пряников вам? Мармеладу? Не забуду!

— Дедушка, ты там… не шуткуй с речкой… Поглядывай… Нам без тебя скучно, слышь, дедушка!

— Не бойсь! — хохотнул дед Савося. — Не дам вам поскучать, ворочусь, музыку и перепляс устроим!

И уже не видно и не слышно деда Савоси. Растворился в тайге, средь листвяг, сосняка, чащобы мелкоберезника и осинника, кедрового стланика и каменных россыпей…

Не сговариваясь, взявшись за руки, сёстры побежали за сайбу, к куче валежника.

— Девчонки! — крикнул вслед папа. — Пробежка, гимнастика, берём полотенца и на ключ — умываться ко сну!

— Сейчас, папа, сейчас… Мы на минуточку!

Они, ступая на цыпочках, почти не дыша, подошли к высокому, толстому пню, стоявшему, как страж, у Кузиного хворостяного домика.

Бледно-жёлтый срез пня глядел на них пустым, круглым и просительным глазом: «Ну-ка, что там ещё у вас для Кузи? Что принесли?»

Всё до крошки подобрал!

Вот так Кузя, молодец, понятливый, небось сидишь в своей норе и дожидаешься утра, свой завтрак на пенёчке представляешь… А мы принесём, это дедушка так просто ворчал.

Было их четверо — папа, Уля, Лера и дедушка. А теперь побольше — пятеро. Вместе с Кузей.

VI

Вот так ночка им выпала, ну и страхи — будто нарочно подгадало к уходу деда Савоси. Будто тайга его одного и побаивалась. И дождалась своего часа, чтобы закуролесить, сорваться с места.

День-то прошёл славно, хотя они и провели его возле сайбы, как строго-настрого наказывал дед: «В тайгу ни шагу, ни девчонкам, ни тебе, Тихоныч! Избёнки держитесь, костра, ключа, валежника — вот ваши пограничные знаки…»

И обед прошёл скучней, чем при дедке. Похлёбка, которую они варили втроём, была не так хороша, как у деда Савоси, хотя дома в городе сами готовили, приучены. Всё так, но дед добавлял в кипящий суп корешки, травки, листочки — то просушенные, из мешочков, то свежие, только сорванные: дикого чесноку — черемши, полевого лука — мангира, клубня сараны, — и даже постный суп имел при такой заправке вкус рыбы, мяса, дичи, до того вкусно, пряно, сытно. А к супчику ещё дедкины присказки, которым хоть верь, хоть не верь: «Раз пришёл с обхода, гляжу: медведица на дыбках, ухватила котелок обеими лапами и дует мою похлёбку задарма, даже разогреть не потрудилась, морда умильная…» Поверишь той побасёнке, если Лерка по две миски выхлёбывает! Правда, и своё варево тоже умяли, суп пшённый, с чёрным подсохшим хлебом…

Вот бурундук ел — не спрашивал, кто поварит: они или дедушка. После обеда нанесли ему, навалили на пенёк картошек с хлебом, а сами ушли за сайбу, схоронились за выпиравшие из пазов брёвна. И папу сманили с собой. Недолго ждали на этот раз.

Кузя выскочил на макушку валежника, покрутил мордой, поогляделся и махнул на пенёк, на краешек, ни крошки не смахнул. Раз-раз-раз! — щёки смешно вспухают и опадают, очистил пенёк — здорово, сидючи в своей норе, оголодал! — а остатки за щеку, так туго набил, аж мордочка вздулась, стала похожа на полированный шар, на котором поблёскивали тёмные, точно подведённые чёрной тушью глаза.

Взмахнул длинным жёлто-бурым хвостом — и нет бурундука на пеньке, и на валежнике нету, где-то в сторонке, за колодиной тенью мелькнуло тонкое юркое тельце.

Папа с налёту кинулся грудью оземь — как только не расшибся! — вглядываясь в то место, где прострочил бурундучок. Встал, весь в земле, травинках, хвое, волосы встрёпаны, глаза искрятся — ну совсем мальчишка, а не взрослый человек. Так седенькая бабушка папе выговаривает, когда приезжает в гости. «Мы ж, мама, геологи, все немного шальные — без этого мы разве нашли бы то, что ищем?»

— Вон туда он, девчонки, под бурелом юркнул. Там у него домишко, там живёт-проживает. Ну что, пойдём к Кузе в гости?

А что же? Пойдём. Он теперь, наверное, подобрее стал, после угощения, Кузя.

Шагах в двадцати от хворостинника лежали рядом две поваленные ветром сосны. Падая, они крепко обнялись, сплели ветви и хвою, так и полегли — не различишь, чья одёжка кому принадлежит, сплошной покров, густой и колючий, но местами хвоя осыпалась, ветки переломились и видать стволы, какие они стройные да прямые, только кора пооббита при падении…

На четвереньках, ползком, в разных концах, накалываясь о хвою, ударяясь о сучья, искали они Кузину нору. Лера и Уля даже раз так зазевались, так увлеклись, что сшиблись лбами, а папа поцарапал колено.

Они уже «прочесали», как сказал папа, всю площадку вокруг стволов, под стволами по два раза, вдоль и поперёк, туда и обратно. Папа, притомившись, встал с колен, стряхивая со своих побелевших от старости джинсов грязь и хвоинки. Уля присела на ствол, а терпеливая и упрямая Лера всё-то ползала и шарила меж ветвей. Мог бы и подсказать, Кузя, мог бы и встретить, разве так гостей принимают!