Бык в западне
Шрифт:
— Ты чё? Ты чё? — сразу заволновался и побагровел Олигофрен, любивший вникать в сложные проблемы, за что и получил такое красивое прозвище. — Трудно тебе изменить привычку?
Олигофрен как бы не понял Груню, он даже как бы изумился высказанному вслух предположению Груни. На самом деле побагровевший от непонимания Олигофрен просто-напросто красовался перед своими подружками.
— Ты чё, падла? Тут Родине изменяют каждый день, а ты привычку не можешь.
За сутулой спиной явно невыспавшегося, злого, зато всегда сытого Олигофрена сладко и маняще курились легким нежным дымком необозримые и таинственные пространства Большой городской свалки. Тревожно орало воронье. По злым глазам Олигофрена, посверкивающим, как новогодние елочные игрушки, и по жадным мутным глазам его хихикающих
Короче, бомж Груня сразу понял, что лупень Олигофрен и его паскудные подружки и в этот раз встанут перед ним, как неизвестные герои перед прорвавшимся к городу фашистским танком.
Такие вот буки-козлики. Обидно. Даже не обменялись новостями.
Груня любил обмениваться новостями. По утрам, встречая своих оборванных приятелей, с которыми он выпивал то на железнодорожном вокзале, то в Первомайском сквере, то просто на набережной у Коммунального моста или в саду имени Кирова, Груня с интересом обменивался всякими мелкими и крупными городскими новостями.
Город большой. Паскудный. Новостей много. Например, в пельменной на Красном проспекте кто-то неизвестный отобрал у посетительницы двести тысяч рублей. Хорошая работа, одобрительно кивнул Груня. Сам бы он, несмотря на врожденную наглость, никогда не посмел бы напасть на посетительницу пельменной. Струсил бы.
А два родных брата, с одобрением узнавал Груня, старые бомжи Соскины, ступив на жиганскую тропу, зверски избили пожилого сторожа крутого магазина «Искра». Ничего братанам Соскиным в магазине не обломилось, но пожилого сторожа они избили. И поделом. Паскуда сторож «Искры», говорят, не покупался даже на бутылку.
Груня крепко осуждал презрение сторожа «Искры», испытываемое им к бомжам, но сам, пожалуй, не смог бы его избить. Тем более зверски.
А знаменитый ларек на улице Добролюбова наконец сожгли Недели три ходили к ларьку бомжи Ивановы, которые не братья, а просто однофамильцы (так о них говорят), и упрямо выпрашивали у хозяина немножко водки. Или немножко денег. Или немножко жратвы. Хозяин-паскуда ничего не давал. Вот Ивановы, которые не братья, и сожгли наконец знаменитый, никому до того не сдававшийся ларек. Впрочем, так и не сдавшийся.
И сжечь ларек Груня не смог бы. Побоялся бы. Но отдавал должное Ивановым. Тоже хорошая работа.
А Лешка Истец, по слухам, окончательно перестал верить в реформы, которые в скором времени должны были принести городу и стране полное и окончательное решение всех проблем и такое же полное и окончательное благополучие, и с расстройства вырезал на улице Есенина семью из трех человек — искал деньги и драгоценности. Понятно, что не для того, чтобы купить малиновый пиджак и в таком виде, да еще с массивной золотой цепью на груди и с карманами, набитыми крупными купюрами, гулять в толпе перед оперным театром. «Для вас, козлов, подземный переход построили!..» Нет, конечно… Просто, говорят, было у Лешки Истца видение. Несколько ночей подряд, говорят, приходили к Истцу во снах суровые апостолы в белых одеяниях и злыми неутомимыми голосами утверждали, что плохо, мол, ты живешь, Лешка, и плохо, мол, кончишь!
Оно, может, и так. Но возьми Лешка Истец драгоценности и деньги, про себя думал Груня, услышав интересную новость, этому Лешке Истцу цены бы не было. Удачливых везде любят Это только так говорят, что удачливых, мол, не любят, что удачливым, мол, только завидуют. Любят! И еще как. Удачливого человека, например, могут без всяких споров принять даже на Большой городской свалке.
Груня любил новости.
Как встретил кореша, так пошло-поехало. «Слышь… Дядя Серега утонул… Ну какой?. Не помнишь, что ль? Беззубый… В Инюшке утонул… Долго ли..?»
Да как утонул? Он плавать не умеет»
«А ты знаешь?»
«Нет».
«Ну, вот и утонул… Не спорь, утонул…»
И после горестного размышления:
«А Сонька Фролова, та наоборот… Ну, фиксатая Сонька… Она совсем наоборот…»
«Это как? Выплыла?»
«Сгорела, чудак…»
«Сгорела?»
«А ты думал!.. Не как-нибудь!.. У себя в подвале и сгорела… На Советской… Ты пожри столько отравы… Знаешь дом под часами?.. Ты
тоже, Груня, пьешь всякое… Однажды тоже сгоришь ..»Сгорать бомж Груня не хотел. Бомж Груня пил осторожно.
В особо подозрительных случаях Груня первый глоток доверял сделать особо близким корешам. Как бы из уважения. Его и уважали за это. «Груня не пожалеет!»
И еще бомж Груня крепко верил в то, что, несмотря на все капризы судьбы, однажды ему выпадет настоящая пруха. Он много лет верил в это. Если бы он даже умер внезапно, то все равно умер бы с этим сладостным чувством, что будет, будет, обязательно будет впереди пруха! Отсюда, наверное, и наглое упрямство Груни, уже не первый раз пытающегося прорваться на территорию Большой городской свалки. Конечно, мусорные баки тоже кое-что значат. Однажды, года три назад, Груня сам, копаясь в жестяном мусорном баке на Серебренниковской, почти впритык с бывшим вытрезвителем,нашел в отбросах серебряную чайную ложку. А бомж Лишний из Мочища тоже однажды нашел в мусорном баке на улице Орджоникидзе женские золотые часы.Понятно, что Лишний продал часы за совсем небольшую цену, но все равно для него это были большие деньги, и Лишний сразу стал известным человеком в городе. Его стали часто бить по делу и не по делу, а при встречах выворачивали у Лишнего все карманы: вдруг Лишний что еще отыскал?
На всякий случай Лишний так и ходил — с вывернутыми карманами.
Удачливых любят.
Но по сравнению с Большой городской свалкой любой даже самый богатый муниципальный мусорный бак — это так, ерунда, это чухня, это плешь собачья, это я прямо не знаю что, хоть ты доверху накидай в него золотых часов и серебряных ложек. Даже если люди врут, даже если ни одному человеческому слову на этом свете нельзя верить, все равно по-настоящему пустых слухов не существует. А бомж Груня собственными ушами не раз слышал, что стоит только прорваться на Большую городскую свалку, затеряться в ее сизом дымке, пройтись буквально по первым ее пахучим квадратным метрам, как под ногами весело зашуршат почти непочатые блоки почти не жеванной иностранной жвачки, различные почти не ношенные детские вещи от Кутюр, тоненько, но выразительно зазвенят под ногами невыстреленные патроны от пистолетов и автоматов, за которые, кстати, на барахолке можно получить очень неплохие деньги, а при неудачном стечении обстоятельств и неплохой срок. Опять же, весело зашуршат под ногами пусть немножко отсыревшие, но зато почти непочатые пачки слабеньких болгарских сигарет «Родопи» и крепких французских сигарет «Житан».
Да что там пачки «Родопи»! Говорят, что на Большой городской свалке чуть ли не в любом отвале можно при случае наткнуться чуть ли не на пачку червонцев новыми. Не зря там, на свалке, в нежном голубом дыму постоянно пасутся не какие-то призраки бяки-козлики, а настоящие сытые бомжи-паскуды в почти не ношенных дешевых джинсовых куртках.
В конце концов, жизнь есть жизнь.
Если сам ничего не нашел, думал Груня, если сам ни на что такое хорошее не наткнулся, это еще не проигрыш. Если уж ты попал на свалку, скрылся в ее таинственных дымках, смело бери в руку железо, нападай на первого встречного и смело снимай с него джинсовую куртку. Известное дело, закон джунглей. Кто успел, тот не опоздал.
Сам Груня, конечно, не смог бы напасть на первого попавшего, но на Большую городскую свалку его постоянно тянуло Время от времени Груня набирался смелости, повторял свои наглые попытки, но почти всегда натыкался на паскуду Олигофрена.
Так и сейчас. Чуть ли не у самого входа на свалку Груня в упор наткнулся на известного лупня. Вместе с Олигофреном по прихотливо изрезанному краю свалки, как по морскому берегу, разгуливала пара кривоногих, крепко пропотевших и крепко просаленных подружек. Вот Олигофрен, не задумываясь, и дал Груне по морде, его пропотевшие паскуды-подружки отобрали у Груни последний червонец. Поначалу, разгорячась, они даже хотели забрать Грунину телогрейку. К счастью, за день до похода на Большую городскую свалку Груня в подпитии неудачно упал с мостика в узкую, официально безымянную, но называемую в народе Говнянкой речку, отчего старая телогрейка со свалявшейся в полах ватой, обсохнув, приобрела не особенно привлекательный цвет. И немножко запах остался.