Былинка в поле

– Ну, иди сюда, чего ты там красуешься?

Доверчиво подошла к мужу. Натолкнувшись на кулак, Марька рухнула за черту лунного света в темноту, не в силах глотнуть воздуха. Фпена, притворившаяся сонной, чеглпком слетела на пол.

– Ты ж убил ее... Мамушка! Батюшка!

Пришел с кухни Кузьма, защищая широкой ладонью колеблющийся лепесток коптилки. Василиса выплыла из своей засады как ни в чем не бывало.

Марька, белее своей рубашки, силилась встать, опираясь руками о пол, подбородок и губы ее дрожали. Актоном потягивался на кровати, недоуменно моргая, и ленивыми жестами только что проснувшегося лохматил жесткий черный чуб.

– Марька, ты чего?
– спросила Василиса, оглядываясь с тревожным недружелюбием на Фиену, раздувавшую узкие ноздри.

– Во сне что-то приснилось, мамушка, будто летаю, вот и упала с кровати. Автономша, подвинься, дай мне место.

– Врет она, врет!
– кричала Фпена.
– Ее куриный пастух чуть не насмерть ухайдакал. Молчишь, курощуп?

– А ты, старшая сношенька, зачем в чужую жизнь встреваешь?
– подступила рослая пышнотелая Василиса к дробненькой Фиене, высокомерно давя ее косым взглядом.
– Не тебе, ветрогонке и грохоту веялошпому, а Марьке поверю. Ну как? Упала пли столкнул?

– Зыамо, у пола во сне.

– Видишь, сама признается. Подсунули нам какую-то порченую. Ступить боится, глядеть на людей ке смеет, а

говорит, так вот-вот помрет. Овпниватилась кругом, и нагрешила, видно.

Кузьма шагнул к сыну, но Василиса укоротила его:

– Какого шантана керосин переводишь? В своен-тэ жизни не разобрался, да еще молодых пришел рассудить.

Покорность Марьки разжигала в сердце Автонома такое чувство лютости, что временами он боялся, как бы и?

убить жену до смерти. А наутро она опять раньше всех на ногах, готовая исполнить любое повеление, от кого бы оно не исходило.

Воскресным днем после завтрака Марька отправилась навестить родителей. Надела шубу с лисой, полушалок голубой. И хоть до слез жалобно ныла душа, она сдерживалась, шла быстрой легкой походкой, грудью вперед, здаровалась со встречными так весело, что каждый думал с радостной улыбкой - знать, счастливее той молодайки на свете нет женщины. Больше всего боялась показаться скучной матери и особенно отцу. Горячий отец - узнает, наделает йог знает чего. Автоном тоже - кипяток.

Сестренки убежали на улицу, мать и отец лузгали тыквенные семечки на кухне. Заглядывало в окно подобревшее солнце. Марька разделась, подсела к столу.

– Что это за мода - шею повязала?
– спросила мать.

– Простудилась, мама.

Отец быстро взглянул на нее.

– Эх, Марька ты Марька, бесталанная ты у нас. Первая дочь и та несчастная, - сказал он.
– За что он тиранит тебя?

– Что ты, тятя, Автономушка пальцем не трогает.

– От кого скрываешь? Развяжи, мать, платок на ней.

Оба ахнули - мать сокрушенно, отец - яростно, увидав черные следы пальцев на белой шее. Отец разжал над столом кулак и удивился - семечки не падали, будто вросли в кожу ладони, так вдавил вгорячах.

– Изгаляться над человеком? Косматое зверье. От им кто? Собака, что ли?
– Максим сорвал с вешалки полушубок, пахлобучил на голову шапку. Жена и дочь повисли на его плечах.

– Он меня тогда убьет. Сейчас не придумаю, почему дерется, а тогда зацепка будет: жаловалась.

– Ладно, погожу. Если хоть пальцем тронет тебя беспричинно, беги к нам. Я доразу отверну ему голову, как куренку.

– Сама не давай повода для драки, - говорила мать.

– Ведь собака и та ни с того ни с сего не кидается на человека. Отец у них не цепной кобель, только мать поедом ест всех. Да еще та Фиена, она часу не проживет, чтоб не сцепиться с кем-нибудь или стравить других. Потише будь, Маша, уйди в землю по самую макушку. Ведь окромя тебя еще пять девок растут. По твоей жизни с мужем о них судить будут.

– Старинку поешь, Катя. Вот что, Марья ты моя Максимовна: не терпи! Бить начнет, кричи, пусть все знают. Осрамить их надо. А то все шито-крыто. Злые живут терпением добрых.

Марька собралась уходить.

– Сиди, еще не успела лавку нагреть, - остановил ее отец.

– Дома хватятся, а меня нет.

Мать так я всплеснула руками:

– Да разве не сказала мужу и старшим, куда пошла?

– И мужу, и мамушке, и батюшке, и Фиене говорила, да ведь притворятся, будто не слышали. Точить станут.

– Иди и скажи: мол, тятя с мамой в гости скоро приедут.

Шла Марька домой с надеждой. И только согрела себя мыслью о ребенке, как подумалось: вдруг да мертвый родится? Бил-то муж под самое сердце. "Господи, спася и защити его, пусть он живет, мне-то и помереть можно.

Только как же он без меня?"

Как будто сговорились, въехали во двор Максим Семионович со своей Катей и Ермолай Чубаров с Прасковьей.

Даже со своим вином. Хозяева заколготились с виноватой поспешностью, чуяли, почему в неурочное время нагрянули. А Фиена так и взыграла при виде тарантаса.

– Идем, Марья Максимовна, кататься. Улицу объедем, и то хорошо.

– Гостей, чай, надо угощать. Тятя с мамой...

– А-а, не слушаешься старшую невестку?! Тычешь мне в глазыньки моя честные своей святостью, бессловесностью. Уж как ни измываются над тобой муж да свекровь, а ты кротким голосом: Автономушка, милый, родная матушка. Да я бы музданула его, будь его женой, он бы г ногах у меня валялся. Ты и свекровь избаловала своими тютачками, та так и рвет, так и мечет, с жару с пылу все хватает. Я-то кем кажусь на одной половице с тобой? Мало тебя Автоном Кузьмич учит... Поехали, без нас ОБИ наговорятся вдосталь.

Марька скосила глаза на невестку и мужа. Он говорил о чем-то с дядей Ермолаем, наклонив голову, и ничего толком не могла понять по его лицу, замкнутому и озабоиному. Боясь обидеть злопамятную Фнену, села в тагантас. Еще раз оглянулась на Автонома.

– Земля зачем тебе, племяш?
– говорил Ермолай.
– Кончишь когда-нибудь свой рабфак на дворе, то есть на кому, бери ребятишек за вихры, обучай. Крестьянствовать, вижу к, невыгодно по нонешнпм временам. Даже опасно.

– У меня жена будет учительницей, а я - землеробом.

– Марька - учительницей?
– Ермолай кивнул бородой на Марьку, выезжавшую вместе с- Фненой со двора.

– А может, Люся.

– Ты. то самое, шути, да не очень. Я отец, не отдам.

– Послушается?
– Автоном прищурился.
– Пора бы вам сойти с дороги, а то столкнут.
– Он отстранил дядю и ы.тбежал. за ворота.

– Вернитесь!
– кричал женщинам, махая рукой.

Марька потянула за левую вожжу, поворачивая игреБШЮ, а Фиена - за правую.

– Что вы, бабы-дуры, коню губы дерете?
– устыдил проходивший мимо сосед.
– Пьяные, что ли?