Былинка в поле
Шрифт:
Антоном махнул рукой жене.
– Лети под бричку! Гриньку укрой!
Прибежал в мокрой, вылегшей по мускулам бязевой рубашке, истомно растянулся в затишке рядом с Марькой.
– Управились поскпрдовать.
Стащил мокрую рубаху, залез под зипун, к себе потянул Марьку. Пар шел от горячей груди...
– Сыграй мне песню.
– В грозу-то?
– Бог твой на песню не огневается. Да разве на тебя можно гневаться, козявка ты безобидная?!
Подкручивая усы, Автоном снисходительно и ласково наблюдал за Марькой: ухитрилась в родничке среди куги
Пока допревала каша, Марька сама мылась в заросле куги.
– Давай полью, а?
– Не ходи сюда!
Улыбаясь на ее испуг, Автоном поглядывал, как колышется остролистая куга, как показывается над нею и снова тонет в зарослях голова Марьки.
Вечерний свет блеснул на ее мокрой груди, когда Марька, быстро перебирая длинными ногами, прошла мима Автонома. Склонилась над сыном, и рубаха облегла стан.
– Ну и девка-краля попалась мне!
Радостно беспокоил Автопома ее чистый певучий голос:
– Гриня, сынок, ох и болтун же у тебя батя...
Лежа на копне, оп видел в свете луны ее высокую фигуру в белой рубашке: молилась Марька, и столько нежной кротости было в ее плавных движениях, в тонком большеглазом лице, поднятом к небу.
Страшно и дико стало на душе Автонома лишь при одном воспоминании, что когда-то бил ее.
Неслышно приблизилась к копне, склонилась на нам, улыбаясь.
Не как прежде - рывком, с яростью, а осторожно притянул ее к себе под зипун, и она без былой оторопи доверчиво поддалась. Потом, облокотившись, глядела на него блестящими глазами.
– Не узнаешь?
Взяла его тяжелую руку, прижала к своей шее, горячей, пульсирующей.
Автоном смотрел то на нее, то на серебрившийся над кугой туман, то на звезды, и что-то по-новому укладывалось в душе его.
– Марья Максимовна, мне понять надо: в какое время и с какими людьми я живу? Зачем и как живу? Даже вон та ивушка не случайно растет у родничка... видишь, по ветви в тумане купается?
– Вижу... Не выдумывай много-то. Тяжело не от жизни, а от выдумки. Глянь, какая красота кругом - звезды, пшеница...
– Не, я не выдумщик. Кто выдумывает, тому жить легче. В сказке все понарошку: обманулся, вздохнул, и все горе сошло... Что кладет на весы выдумщик? Слова.
А я - жпзнь, вековую привычку ставлю на кон. На земле я вижу жпзнь. Правда, земля тяжелая, и уж если горе завалит мою грудь, вздохом я не избавлюсь от нее...
Пусть не требуют от меня быстрого признания мудрости слов. Читал я у Ленина: политика серьезная начинается не там, где действуют тысячи, а где - миллионы. Как я - таких много. Ладно, за Власа согласен отвечать...
Марька как-то не вникала в его слова, а больше к голосу прислушивалась - она уже знала, что люди много наговаривают, и к словам нельзя цепляться. И то, что уловила она в голосе, в выражениях лица Автонома, сказало ей многое о его душе: светлела душа в страданиях. И Марька предчувствовала, что начнется у них иная жизнь.
Утром, чтоб порожняком домой не ехала
жена, помог ей навить фургон сена.Жена стояла на возу, он подавал.
– Ну, чего не принимаешь там?
Марька выронила грабли.
– Они едут. Беги! Господи, с трех сторон. Ходил бы осторожнее, тут каждый заметен, как омет в степи.
– Слазь, Маша, я на воз заберусь. Оттуда поведу с ними переговоры.
Поднял руки, и Марька спустилась на них, глянула в его глаза, хоть по-прежнему суровые, но в то же время новое что-то было в них. И даже не верилось, Машей назвал. Задержал над землей на руках, а она обняла его и заплакала.
– Ты бежи бегом домой, а я поеду тоже в Хлебовку.
Чай, дадут они сено довезти, белье взять, - сказал Автолом.
Никогда у нее не было столько ласковости и силы.
Летела над крутым берегом и не знала, чего у нее сегодня больше радости или горя. Все она ему простила только за эти вот сильные, бережно державшие ее над землей руки, за этот будто братский взгляд. И если минутой назад она просто боялась, что заберут его. потому что всякое проявление насилия пугало и удручало ее, то теперь сразу, как игла, вошла в сердце жалость к нему.
И так вдруг затосковала, затревожилась, что вылезла на кручу глянуть, где он.
На возу были еще двое кроме Автонома, и они как-то странно возились, что-то делали над лежавшим Автономом.
Марька подбежала в то время, когда лошади остановились, запутавшись в вожжах, а возня на возу усилилась.
– Слазь. Худо будет, слазь, - быстро говорил отец, взглянул на Марьку, отвернулся.
– Не троньте!
– в голос крикнула Марька, тряся отца за плечи.
Острецов и молодой незнакомый парень схватили Автонома за руки и ноги, едва удержавшись на ходившем под ногами сене. И тут произошло такое, что Марька так и не могла понять: не то он сам свалился с воза, не то сбросили его спиной вниз.
Она ахнула, присела у куста одинокой обкошенной ракитки. И сразу все затихло, все присмирели, Автоном, известково-серый, лежал на спине. Марька начала тормошить его, отец подсобил ей посадить Автонома. И тогда он задышал, но глаза все еще белели, закатившись под лоб. Незнакомый парень в своей фуражке принес воды и плеснул ему в лицо. Автонома стошнило кровью.
Быстро скинули сено, оставив лишь вровень с наклестками, положили Автонома и велели Марьке везти домой.
– Ты там языку волю не давай. Никто не хотел его увечить. Сам он упал с воза, - наказал отец.
– Мы же с ним шутили, - сказал парень.
– Ну и горячий...
– Отбушевался, потише будет, - сказал Острецов.
Но чем больше думала Марька, тем страшнее становилось на душе. Они бросили Автонома на землю. Дома родным сказала, что упал с воза, Антоном глотал лед, а к вечеру впал з беспамятство.
Назавтра его отвезли, в больницу.
7
Новая артелъзая жизнь впрягла в одно тягло самых разных людей: Кузьму и его давнего супротивника Карпея Сугурова. Кузьма выпросил у правления три пары могутных быков, а в погонычи своего свата Карпея.