Былое

Переезд занял не менее недели. Поезд шел медленно, паровозы на станциях заправлялись подолгу, ехать надо было до Омска, а там развернуться почти на 180 градусов и в сторону Тюмени ехать еще несколько сот километров. Но вот наконец неловкое путешествие было окончено, приехали на станцию Вагай в образованной 5 лет назад Тюменской области.

Поселок Вагай в ту пору сохранял все построенное в царское время, спустя полвека от всех старых кирпичных построек едва ли осталась половина, а в приличном состоянии поддерживается одно лишь здание вокзала. Тогда же наискосок через дорогу от школы, теперь уже бывшей, стоял красивый двухэтажный дом из красного кирпича, в котором располагалась баклаборатория, так ее называли, то есть бактериологическая лаборатория. Там производили опыты с мышами, кроликами и морскими свинками. Учительница водила нас туда на экскурсию, и там запомнилось много этих животных в клетках. Ранее это здание принадлежало купцу Шипулину, местному богатею. Когда я учился последний год, сын его выступал перед нами в школе, много интересного рассказывал. Во времена Хрущева прошел упорный слух, что там, в подвале закопаны, спрятаны несчитанные сокровища, даже приезжали деятели из области, чего-то рыли, баклабораторию перевезли в районный центр, здание разрушили, но найти ничего не удалось.

Обещанная комната в казенном каменном здании была еще занята и мы расположились у родственников. Ночевали в сенях, на сеновале, благо стоял конец весны и было тепло даже ночью.

Отец работал дежурным по станции. Наша станция была довольно крупной, в самом широком месте она имела 14 путей, из них основных 9, остальные вспомогательные. На ней стояли и осматривались все проходящие поезда, скорые, пассажирские и товарные. Все пути постоянно были заняты, а маневровый паровоз работал без перерыва, растаскивая вагоны по разным составам, много было так называемых сборных поездов. А сколько там рабоработало народу: машинисты, кочегары, помощники машинистов, путейцы, движенцы, списчики, смазчики, электрики, вагонники, ремонтники, сцепщики, стрелочники, башмачники, осмотрщики, операторы, составители, кондуктора, слесари, зольщики, охранники, конторщики, весовщики и еще кое-кто.

Работа на железной дороге считалась престижной и устроившиеся туда ценили свое положение, не работающие там охотно признавали превосходство над собой железнодорожников, некий аристократизм, пусть это был даже закопченный кочегар или помощник машиниста. Работа трудная, ответственная, но работники железной дороги имели ряд льгот, которых в то время не было у работников других предприятий. Прежде всего отпуск у них составлял пятнадцать рабочих дней, у остальных было двенадцать. Железнодорожники так же получали форму, в нее входила шинель, костюм, китель, фуражка, сапоги, кроме того топливную книжку, по которой могли за половинную стоимость приобрести около двух тонн угля или равное по числу килокалорий кубатуру дров, в первую очередь им предоставляли возможность приобретать списанные шпалы и щиты для снегозадержания, из шпал некоторые даже строили себе дома, а из щитов собирались отличные заборы. Выдавался так называемый провизионный билет, по которому раз в месяц бесплатно можно было съездить в Тюмень или Ишим, а раз в год во время отпуска любой железнодорожник имел право поехать по железной дороге в любой пункт страны и вернуться обратно без платы за проезд.

Но конечно, многие ездили только к родным и знакомым или же к местам отдыха. Если же человек никуда не ехал, это никак не компенсировалось и не откладывалось или приплюсовывалось на другой раз, эта льгота была достаточно мало востребована, отцу моему некогда было ей воспользоваться, покос, дроворуб, другие заботы. Еще на железной дороге чаще, чем в других местах, платили премии. Станция имела несколько тракторов и весной, когда требовалось вспахать огород, никаких проблем не возникало.

Поселок Вагай появился на юге Тобольской губернии во время строительства там железной дороги, годах в 1910-1912. Замышлялся он как крупный железнодорожный узел и в эпоху паровозов был востребован в полной мере. Все там было – паровозное депо, угольные склады, водонапорные башни, очистные сооружения с фильтрацией и умягчением воды, пескосушилка, кондукторская, пункт осмотра железнодорожных вагонов, военизированная охрана, столовая, душевые, мастерская и кузница с необходимым набором станков и инструментов. Лишь когда требовалась полная промывка паровоза, специалисты знают, что это такое, локомотив угоняли в Тюмень.

О многом можно вспомнить, но я вспоминаю диваны, на которых сидели. Сейчас это сооружения из толстой фанеры, каркас из железных трубок, их легко сдвинет с места любой первоклассник. Тогдашние диваны – о, это нечто несокрушимое, сплошные спинки и сидения из дуба, не меньше и две уборщицы их с трудом сдвигали. На решетчатой подставке стоит бачок с водой, пропитанной хлоркой, но пить захочешь, куда денешься. К нему прикреплена алюминиевая мятая кружка на цепочке.

Рядом с вокзалом вдоль узорного чугунного забора стояло кубообразное сооружение, с лицевой стороны маленькое окошечко, а под ним торчал кран и рядом надпись «Кипяток». Пассажиры во время стоянок бежали туда с фляжками, кастрюлями и чайниками.

В здании вокзала располагался ресторан. По крайней мере, над входной дверью красовалась табличка с этим названием. Впрочем, были там и официантки, и некоторые блюда готовили по заказу. На столах стояло спиртное, где-то с начала шестидесятых обслуживание упрощалось и под конец он больше напоминал обычную забегаловку. Он функционировал с момента постройки до начала 70-х годов. После этого там несколько лет находился красный уголок, пытались сдать его в аренду, одно время там располагалось почтовое отделение, но, пожалуй, слишком много за это запрашивали. Знаменит он тем, что в нем пообедал и похвалил тамошнюю кухню отрекшийся император Николай II, когда его везли к последнему месту ссылки, в Свердловск. Он успел написать об этом в своем дневнике. Это было 15 апреля 1918-го года.

Поезда стояли около 20 минут. Остановится поезд и сразу к нему из других дверей ресторана выкатываются тележки на велосипедных колесах с лотками, а на них разная свежая выпечка, горячий чай и кофейный напиток, морс, жареная картошка, пирожки, беляши,бутерброды с колбасой и сыром, все вкусно и очень дешево. Я насчитывал до шести таких тележек и каждая окружена пассажирами.

В 1956-1957 годах произошел почти полный перевод на тепловозную тягу и станция начала утрачивать свое значение. Некоторые скорые поезда стали идти напроход, не нужны больше стали кочегары, машинисты паровозов, некоторые другие. Кто стал переучиваться, а кто перешел на другую работу, порой даже не связанную с железной дорогой, таких, правда, было немного.

У матери в поселке было несколько сестер, родных, двоюродных и более отдаленных, у всех были дети, среди них и близкие мне по возрасту, старше на год-другой. Они сразу взяли меня под свое покровительство и в первые же дни по приезде я начал осваивать ближайшие перелески и колки, росшие сразу же за околицей. В одном месте было круглое болотце в метр глубины, метров сорок в диаметре, кое-где торчали из воды кусты тальника. По весне в эту низинку стекали талые воды, солнцем она прогревалась насквозь и в первые дни апреля мы там уже купались. Лягушки, когда приходила их пора, кричали просто отчаянно громко и их издалека было слышно, а после этого в болотце было множество головастиков.

В доме у бабушки по матери, где мы квартировали, завелся маленький белый котенок, очень игривый и забавный. Он всем понравился и как же горевала бабушка, когда случайно придавила его дверью.

Освободилась, наконец, комната в казенном здании, так тогда назывались эти строения. Много их еще осталось на бескрайних просторах железных дорог, на каждой более-менее приличной станции они есть или были. В зданиях этих два или три подъезда или крыльца и при батюшке-царе там жили две или три семьи железнодорожников-специалистов, а потом в домах этих жило семей от шести до восьми. Заходишь на крыльцо, открываешь дверь,просторный коридор, прямо по ходу наша дверь, а направо и налево – двери соседей.

У соседей справа недавно родился малыш. Соседи эти-дядя Ваня и тетя Нюра Третьяковы, а первенца своего они окрестили Леней.

Я бегу домой чуть ли не сломя голову и поздно заметил лежащего на крыльце Дика, замечательного представителя породы немецких овчарок. Собака эта была дяди Вани Третьякова, он ее усиленно дрессировал и было этому псу на то время года полтора. Я наступил ему на хвост, сделал шаг и тут же почувствовал, как моя правая нога ниже колена была схвачена и как бы заключена в тиски. Я замер, а пес, не причинив мне боли, подержал ногу в зубах, тихо, без злобы порычал и в тот момент, когда почки у меня совсем были готовы расслабиться, отпустил ее. Это был очень умный пес, прекрасно знавший все команды и как к кому относиться. Хозяев он обожал, к соседям относился нейтрально, а посторонним показывал великолепный набор зубов и клыков, имевшихся в пасти, но ни разу не слышал я, чтобы он кого-то укусил.

Лето, жара. Дик лежит на крыльце, излюбленном своем месте, свернувшись в полукольцо и вывалив язык. На боку у него лежит кошка Матрена, тоже Третьяковых, свернулась в кольцо в другую сторону и забавно наблюдать, как Дик дышит и кошка колышется вверх-вниз, вверх-вниз…

Год 1950

Зима. Морозы стоят сильные, за 40 градусов и продолжаются несколько недель. На улицу меня не выпускают. Развлечение, когда время от времени, вечерами собираются соседи родственники, приносят патефон, имевшийся у основательных Третьяковых, играет гармошка, женщины образуют одну кучку, мужчины же садятся на длинную лавку у печки, на которой вольготно расположился я. Само собой разумеется, хорошее застолье. И начинаются разговоры, в основном о войне, ведь совсем же недавно, по сути, окончилась она. Не все из собравшихся на ней были, и отец мой тоже, в войну от железнодорожников было больше пользы на своем рабочем месте.