Царь муравьев

– Очень приятно, Дмитрий. Будьте как дома.

На языке моем вертелись десятки вопросов, очень хотелось узнать, как Женя попала в эту своеобразную семью, и каким образом задействован в этом таинственный Ганс. Но, разумеется, я прикусил язык. Всему свое время, в том числе и вопросам.

– Прошу к столу! – хозяин дома гостеприимно простер руку. – Отобедаем, чем бог послал.

Стол, стоявший в середине зала, мог запросто вместить два десятка человек – деревянный, бурый, с позеленевшими бронзовыми заклепками – под старину. И еще: стол был девственно пуст, ни малейших признаков обеда на его поверхности не наблюдалось. Бог в этот день, как мне показалось, оказался скуповат. Однако Александр Пантелеевич без малейшего смущения отодвинул один из стульев – тяжелый, с высокой спинкой и бархатной подушкой, и уселся на него с видом совершенно довольным, расставив крепкие военные ляжки. Рядом села Варвара Тимофеевна, скромно сложила руки на коленях. Женя, нисколько не тушуясь, обогнула стол и села ровно напротив Варвары Тимофеевны. Все, что оставалось мне – приземлиться на место против начальника колонии.

– Вы, Митя, пьете какое-нибудь вино? – обратился ко мне Рыкало. – Или, к примеру, водочку предпочитаете?

Я думал ровно секунду.

– Не пью я алкоголя, Александр Пантелеевич. Не любитель, знаете ли. Вот водички холодной выпил бы, или квасу.

Варвара Тимофеевна посмотрела на меня с педагогическим одобрением. Женька бросила косой взгляд и скептически хмыкнула. А Рыкало пригладил пальцем пышные усы и степенно произнес:

– Значит, правильный вы человек, Митя. У нас в семье, знаете ли, царит культ трезвости. И вина у нас даже нет – это я вас спросил ради интереса, а то, если бы захотели, пришлось бы отказать. Только не подумайте, что трезвый я по идеологическим соображениям. Алкоголик я, значится, хронический. Лечился десять лет назад, а то бы, наверное, не было меня уже в живых. И с тех пор – ни капли в рот. И я, и все мои близкие.

Такие вот сразу подробности.

– Это, наверное, способствует служебной карьере? – спросил я. – Непьющие офицеры в вашем кругу деятельности, как мне кажется, встречаются редко.

– Да ничего подобного! Наоборот, важная компонента успеха в нашем деле – выпить в нужное время с нужным человеком. И ведь не просто выпить, а напиться, извиняюсь, в зюзю. – Полковник посмотрел на часы, недовольно покачал головой. – Но я эту тенденцию переломил. Как только стал начальником ИК [6] , сразу завел правило: напился на работе – катись на все четыре стороны. Восемь человек выгнал, в том числе одного подполковника, довел меня до белого каления, алкаш, хотя дело свое знал. Меня, значится, уж и в ГУФСИН [7] по области вызывали, и упрашивали, и склоняли по-всякому, но я на своем настоял. И вот результат: наша колония – лучшая по экономическим показателям в области.

6

ИК – исправительная колония.

7

ГУФСИН – главное управление федеральной службы исполнения наказаний.

– Поздравляю, – глупо сказал я, ничего более умного в голову не пришло.

– Да где же обед?! – Рыкало в очередной раз посмотрел на часы. – У меня через час совещание! Что там Алёнка, спит, что ли? Иди, мать, подгони ее, дай ей хороший тычок в холку.

– Давайте я сбегаю, Алексанпантелеич, – встрепенулась Женя. – Может, случилось у нее там чего? Помогу ей.

– Ну давай, – разрешил Рыкало, начальственно махнув толстыми пальцами. – А то даже перед гостем неудобно.

Ага… Я, значится, гость, а Женька, значится, нет. Мне стало немножко завидно. Я захотел быть своим здесь, в этом чудном месте. По-настоящему своим.

Меня часто приглашают в отдаленные медвежьи углы нашего края. Благодарные пациенты приглашают, и родственники благодарных пациентов – тоже. Зовут на далекие охотничьи заимки, на речки в глуши, где немерено комаров, но еще больше – окуней и щук, зовут на пасеки в тихой деревне и в престижные загородные дома, где есть отличные бильярдные столы – играй сколько хочешь. А я соглашаюсь редко… да что там, почти никогда не соглашаюсь. Обижаю при этом пациентов, но не могу по-другому. По натуре своей я городской обитатель, куда естественнее чувствую себя в Барселоне или в Кельне, чем в лесной скособочившейся избушке. И к тому же дела, дела… Опять же, нужно беречь пальцы. Пальцы хорошего хирурга – сродни пальцам скрипача, его гордость, его забота и боль. Не дай бог засадить большую занозу под ноготь – неделю не сможешь работать полноценно. Не приведи господь натереть мозоли веслами или топором – кожа рук одеревенеет и потеряет чувствительность. Когда я работал на Некрасова, мог позволить себе всякое – молотить по мордам спарринг-партнеров, отжиматься на кулаках и бить в мешок с песком. Теперь для меня такое – табу. Снова табу.

Легкая Женечка вспорхнула со стула и умчалась куда-то. Рыкало снова глянул на часы.

– Значится, вы, Дмитрий, хирург? – спросил он.

– Хирург.

– Хреновая у вас работа, – заявил вдруг он. – В смысле, тяжелая. Я бы такой не захотел.

– Ну что же, каждому свое. Я бы, например, не стал работать начальником исправительной колонии.

– А я бы – хирургом. Насмотрелся я на ваше дело… – Варвара Тимофеевна предупредительно ткнула Рыкало острым локтем в ребра, но он лишь дернул плечом. – Дай сказать, Варя. Ребенок у меня заболел, понимаете? Сколько лет назад это было, а все равно сердце болит, как ножом по нему режут. Саркома оказалась. Ребенок – понимаете, Митя, и вдруг саркома Юинга, – полковник четко выговорил медицинские слова. – Сперва я верить не хотел, потом плакал слезами. Целый год в больнице, операций три штуки было. Я тогда перед хирургами чуть ли не на коленях ползал: спасите мое чадо, ребеночка моего любимого, все деньги отдам, все что угодно для вас сделаю. А они… Что они могли сделать? Тяжелая стадия, говорят, операция не помогает. Тогда я злился на вас, хирургов, а теперь уже понимаю вас…

Александр Пантелеевич налился кровью, густо побагровел. Лишний вес, гипертония, подступающая старость, нервная работа. И такие воспоминания, не добавляющие здоровья… Он был старше меня всего-то лет на десять, но выглядел старше на двадцать. Плохо быть бывшим алкоголиком.

Та история с больным ребенком все же закончилась хорошо, в этом я был уверен. Потому что Женя жила в доме Рыкало, и история ее была похожа на историю его ребенка. Ребенка Александра Пантелеевича вылечили, и ребенок стал фрагрантом. Именно фрагрантом – как-то не поворачивается язык назвать «подлизой» здоровенного усатого мужика, офицера, охраняющего заключенных, явно не проститутку и не жулика, и даже не красавчика. Ярослав Рыкало – фрагрант, теперь я в этом не сомневался. И поэтому он укрывает здесь Женьку, по приказу таинственного Ганса – тоже, предположительно, фрагранта.

Вот какой я догадливый. Развит не по годам.

– Саш, успокойся! – произнесла Варвара Тимофеевна строгим голосом. – Выпей таблетку!

Полковник дрожащей лапищей достал из кармана тубус с нитроглицерином и отправил капсулу под язык. Ага, значит, еще и стенокардия. Нет, жизнь начальников исправительных колоний никак не назовешь легкой и здоровой. Хирургам, возможно, даже получше живется.

Ситуацию исправили Женечка и Аленка. Они появились из задней двери столовой, катя перед собой никелированную тележку со всякой снедью. Еды на ней было столько, что я с трудом преодолел желание вскочить на ноги и помочь девушкам. Но все же сдержался, понял вдруг, что это будет нарушением семейного этикета, и вслед за мною побежит Варвара Тимофеевна, а за ней и сам полковник, что совсем нежелательно. Поэтому я смиренно остался сидеть, и с некоторым ужасом наблюдал, как на стол ставится супница объемом с полведра, с лежащими в ней кусками свинины размером в кулак, а за ней выкладываются тарелки с закусками, которыми можно накормить полроты солдат – нарезанная тонкими ломтиками красная рыба, и осетрина, и копченая колбаса четырех сортов, и буженина, и ветчина, и еще какое-то мясо, коего я не любитель, и потому в нем не разбираюсь. Потом добавилась рыба в кляре, фаршированная щука, завернутая в собственную клетчатую кожицу, желтые сыры, паштеты горкой на блюдечке, яйца пашот, салат оливье, соленые огурцы и помидоры. Оливки черные и зеленые, с воткнутыми в них зубочистками. Сопливые маринованные маслята. Я только успел подумать о том, что не хватает чего-нибудь экзотического, к примеру, авокадо, как появилось и авокадо. И все это – только закуска. Ай, бедный мой желудок, привыкший к аскезе! Я слежу за своим весом, не могу позволить себе растолстеть. Того, что было поставлено на стол, мне хватило бы на полмесяца. Не говоря уж о том, что многое из этого ассортимента я просто не могу себе позволить купить.

В этом доме не пили алкогольных напитков. Зато как славно и много кушали!

Теперь я начал понимать доселе мне незнакомую Алену – то ли повариху, то ли домработницу. Я не удивился, что она задержалась с обедом к полудню – работы у нее было действительно много. Тычка в холку она определенно не заслужила – напротив, ее можно было назвать героем труда.

Алена сноровисто ставила на стол харчи. Особой изысканности в сервировке не наблюдалось – нечто в российском провинциальном стиле. Пока она работала, я мог рассмотреть ее. Судя по габаритам, была она из местных девок – тех самых, которых не любил Ярослав из-за раскормленности. Поменьше центнера, но ненамного. Выглядела, кстати, неплохо, за счет молодости – лет около двадцати пяти. Розовое платьице в обтяжку, фартучек с белыми кружевами, полные ручки-ножки, тугие щечки, голубые глаза навыкат, белокурые завитые локоны а-ля Гретхен. В общем, не в моем вкусе. Но во вкусе большинства местных мужчин – можно ручаться.

На первое были замечательные щи – с чесночком, капустой, и возможно, даже с крапивой. Я попытался вмешаться: пожалуйста, налейте мне поменьше, столько не съем. Алена бросила на меня суровый взгляд – мол, мужик ты или нет, и налила с горкой. Если учесть немалый размер тарелки, то передо мной стоял дневной рацион. Я вздохнул и приступил к поеданию.

Полковник Рыкало кушал с завидным гастрономическим энтузиазмом. После каждых трех ложек супа он подцеплял вилкой колбаску, или грибочек, или другую закуску, и кидал в губастый рот. Варвара Тимофеевна хлебала супчик деликатно, не спеша, не то что аристократично, но вполне интеллигентно. Хитрая Женька налила себе щей сама, поэтому порция ее оказалась в три раза меньше моей. Расправилась она с супом в два счета, и теперь, в ожидании Алены, умчавшейся за вторым блюдом, не спеша разбиралась с тем самым авокадо, ковыряла его чайной ложечкой.

– Ошень вкушно. Невероятно вкушно! – прошамкал я, продавливая слова сквозь прожевываемый кусище мяса. – Ваша Алена – наштояшшая маштерица. Она повар, да?

– Зэчка она, – уточнил Рыкало. – Сожителя своего убила. А так вообще-то повар. Два года ей еще сидеть, но, думаю, освободим досрочно. За примерное, значится, поведение.

– Сожителя убила? – я чуть не подавился, представил как Алена разрывает тщедушного мужичка могучими руками. – И как вы держите ее в доме? Не боитесь, что она кого-нибудь убьет?