Царевна

– Ну, дай-то Бог.

Глава 2: Посадская слобода

За широким столом из грубо тесаных досок сидело пятеро собеседников. На столе стояла глиняная миска наполненая квашеной капустой с клюквой. Одноглазый косматый мужик в рваном кафтане разливал штоф водки по грязным стаканам. Он опрокинул стакан в горло, тяжело крякнул и поднял к верху палец:

– Раскол это вам не просто искажение веры нашей, а устремление души христианской супротив еретиков.

Хозяин трактира беспомощно развел руками:

– Кто их знает, как этих раскольников от порядочных людей отличить?

Одноглазый мужик назвался Сапыгой.

– Я давно по Руси скитаюсь, – продолжил Сапыга. И верно говорю вам, что придет Спаситель, и всех слуг антихристовых покарает. Зеваки, собравшиеся вокруг него, раскрыли рот от изумления.

– Чего же не покарал до сих пор? – возразил ему молоденький, словно не оперившийся щегол, паренёк.

– Сколь ждать-то еще?

Мужик по имени Гаврила, будучи старшим по возрасту среди собеседников, отвесил ему подзатыльник:

– Наливай, пей, да слушай, чего святые люди говорят. Парень схватился за горлышко бутылки.

– Поставь на место, – удержал его рукой, сидящий справа мужик.

Грешно «горькую» пить, – добавил он.

– А коли грешно, зачем наливаете тогда, – обиженно фыркнул юноша.

Чего тогда проповедник этот пьет, – парень, словно дикий зверёк, зыркнул на Сапыгу своими черными глазищами.

– Так я и не праведник вовсе, – в ответ посмотрел на него Сапыга. Далеко мне до учителей наших. А про «горькую», ты это верно заметил, грех, но апостолы наши тоже не сразу праведниками стали. Через великие муки прошли. И взошли в “Божье Царствие” на кораблях огненных.

– Чего-то я не пойму мужик, – буркнул парень. Попы Никонианские про царствие Божье вещают, и ты туда же.

– И какое из них праведное?

Сапыга замолчал и склонился к тарелке.

– А по мне, так царствие это для всех одно, – продолжил парень. Ранее двумя перстами крестились, сейчас тремя. Что изменилось-то на небесах? Али Богородица другая стала?

Мужик, сидящий сбоку от парня, отвесил ему новый, не менее звонкий и болезненный, подзатыльник:

– Больно умен, как поглядим.

Сказано же:

– Раскол!

Парень тихо нагнулся под стол и вынул из складок сапога нож. Резкий удар острым лезвием опрокинул мужика на пол. Молодчик соскочил со скамейки и испуганно озираясь, закричал:

– Ну, что бражнички, кто смелый подходи!

Сапыга медленно вышел из-за стола:

– Слышишь паря, не глупи! Мы тебя впервые видим, за стол пригласили по христианскому доброму обычаю, а ты аки зверь с ножом кидаешься.

– А какого он лешего дерется? – паренёк указал в сторону, стонущего от боли, мужика.

– А я погляжу гордый ты, не в пример остальным.

– Какой есть! – юноша обтер нож об скатерть и засунул обратно в сапог. За дверями послышался шум.

В трактир влетел мужик с истошным криком:

– Стрельцы идут.

Половой испуганно перекрестился и полез под стол.

В трактир вломились стрельцы и загородили выход из трактира со словами:

– Кто вы такие, откуда будете?

Молодой парень стал потихоньку пятиться к печи.

Мужик, которого только что порезали, перестал стонать и только тихо сопел. Стрельцы подошли к нему и открыли рану.

– Совсем плох? – произнес один из них. До утра не дотянет.

– Кто его так?

Мужики в трактире расступились, образовав проход к печи, у которой сидел паренек, обхватив голову окровавленными руками.

– Взять его! – крикнул стрелецкий старшина. На дознание.

– А вы кто такие, откуда будете, зачем прибыли? – он сгреб огромной ручищей со стола остатки трапезы, оставив только штоф. Налив в стакан водки, он залпом опрокинул его. Затем стрелецкий старшина достал из сумки лист бумаги и перо, прокашлявшись, произнес:

– Подходи по одному, и сказывайте. Только не врите мне, иначе шкуру спущу.

Парня скрутили, для острастки врезали пару раз по зубам, чтобы не вырывался, и вывели из трактира. У дверей уже стояли сани, запряженные гнедой кобылой. Грива кобылы была нечёсана и не ухожена, так как взяли ее в соседнем дворе, как и сани.

Сам возок был устлан небольшим слоем соломы, на котором сидел еще один стрелец. Юношу небрежно кинули на возок, уткнувшись в ароматное сено, он тихо застонал.

– Куды его? – спросил стрелец, взявшись за вожжи.

– Вези в тайный приказ, там разберутся, и грамоту им передай, – старшина протянул руку с разорванной по краям бумагой.

– Скажи, Емельян Федотыч после допроса подойдет. Стрелец на санях кивнул головой и дернул вожжи, слегка хлестув лошадь по крупу и отдал команду к движению.

Сани покатили вдоль улицы. Из окон, то и дело, выглядывали лица любопытных посадских и тут же прятались.

Емельян Федотыч, стрелецкий старшина, редко ходил в патрули по московским слободкам, но чтобы не наесть брюхо, и не потерять хватку, иногда все же срывался со своего оббитого войлоком и бархатом табурета и выходил в патруль с низшими чинами. По своему разумению он и считал это настоящей службой престолу. Сейчас он сидел за деревянным столом в трактире, пытаясь разобраться в причинах этого непонятного ему преступления.

«Что не поделили эти бродяги в рваных зипунах?»

Рядом с ним стоял одноглазый мужик, который со слов трактирщика, являлся причиной ссоры. Он пододвинул к себе склянку с чернилами и обмакнул перо.

– Значит, Сапыга говоришь, кличут, – прохрипел он, поднимая тяжелый взгляд на одноглазого мужика.

– Иван, сын Сапыгина, ваше благородие, – миролюбиво ответил мужик.

– Стало быть, так и запишем, – проговорил старшина. Сапыгин Иван. Холоп, али посадский?

– Мирянин я, – закивал головой мужик.

– Знамо нам, какой ты мирянин, – оборвал его старшина. Али свободный, али беглый.

– Лоб покажи, – приказал Ивану старшина. Мужик поднял челку грязных волос, обнажив грязную кожу.

– Клейма нет, – рассматривая задержанного, удивлённо произнёс Емельян Федотыч.

– Руки тоже показывай, – приказал старшина, заставляя мужика закатать рваный рукав.

– Тоже чисто, – заметил старшина.

– Может и вправду мирянин ваше благородие? – заступился один из стрельцов у двери.