Цеховики

Мы с Пашкой вернулись в здание областной прокуратуры. В секретариате мне нашли домашний телефон Ионина. Он оказался дома.

— Здравствуйте, — произнес я в трубку. — Вас беспокоят из областной прокуратуры. Вы не могли бы подойти к нам?

— Зачем? — голос у Ионина был, как всегда, напряженный.

— Это не телефонный разговор. Я вам все объясню при встрече.

— Когда вы хотите меня видеть?

— Чем скорее, тем лучше. Как насчет сегодня?

— Можно. У меня ночная смена, так что пока я свободен.

— А где вы работаете?

— Грузчиком на железной дороге.

— Понятно.

Ниже падать уже было некуда. Для подававшего надежды инженера он свалился очень круто. Я объяснил, как до меня добраться.

— Терентий Завгородин, старший следователь… Мы с вами года три назад общались.

— Не помню. Я общался с очень многими из вашей организации.

— Правильно, всех не упомнишь, — улыбнулся я. — Жду. Приходите.

Он появился, как и обещал, через полчаса. Невысокий, в дешевом выутюженном костюме и белоснежной рубашке, в больших сильных очках на носу, как всегда, собранный, угрюмо серьезный. Таким я его видел и три года назад, когда проводил проверку по его заявлению. Только тогда он носил неизменную кожаную папку. Сегодня он был без нее.

И все-таки он в чем-то изменился. Даже не внешне. Что-то с ним было не то.

— В связи с чем вы меня вызвали? — сухо и деловито произнес он. — По закону вы обязаны сказать мне, по какому делу я вызван.

Законы Ионин знал на «отлично». На собственной практике выучил и Гражданский, и Трудовой, и Уголовный кодексы.

— Я пригласил вас в качестве свидетеля по уголовному делу, возбужденному по факту убийства гражданина Новоселова, директора комбината бытового обслуживания.

Ионин, сидевший прямо на стуле, вдруг как-то сразу обмяк. Он провел рукой по щекам, снял очки и начал протирать стекла.

— Когда он погиб?

— Четвертого августа.

— Как?

— Кто здесь следователь — вы или я? По-моему, я должен задавать вопросы.

— Да, конечно. Только вы обратились не по адресу. Я не знаю, кто его убил.

— Охотно верю.

Я дал Ионину расписаться в графе о предупреждении об уголовной ответственности за отказ от дачи показаний или за дачу заведомо ложных показаний, разъяснил ему его права и обязанности. Все, теперь у нас не обычный разговор за стаканом кефира, а официальный допрос. И за каждое слово он должен отвечать головой. За вранье положена решетка… Правда, чисто теоретически. На моей практике я не помнил ни одного случая, когда было бы передано в суд дело по даче свидетелем ложных показаний. Хотя врут все кому не лень…

— В связи с чем вы писали жалобы на руководство комбината?

— Не помню уже. Да разве это важно?

— Важно.

— Как всегда — какие-то нарушения в профкоме по поводу предоставления путевок, злоупотребления со стороны должностных лиц… Мало ли. Видимо, я был не совсем прав.

— То есть?

— То есть не надо было обращать внимания на такие мелочи.

Это были новые напевы. Непримиримый наследник дела Торквемады явно помягчел, утратил былую несгибаемость. Неужели он научился прощать мелкие прегрешения?

— Такие ли уж это мелочи?

— Конечно. Если было бы что-то по-настоящему серьезное, соответствующие органы и без моей помощи могли бы вскрыть имеющиеся факты и принять по ним соответствующие меры. — Он говорил как по писаному, за годы творения заявлений у него выработался безупречный бюрократический стиль.

— Эту жалобу вы писали в прокуратуру? — Я показал ему несколько исписанных листков с печатями регистрации и резолюциями различных начальников.

— Писал.

— По ряду фактов были проведены проверки и приняты соответствующие решения. По представлению прокуратуры некоторые должностные лица были привлечены к дисциплинарной ответственности.

— Вот видите, как славно получилось. Зло искоренено. Теперь полный порядок.

— В чем суть иронии?

— Никакой иронии. Я искренне рад.

— Хотите кофе? — спросил я. — Расслабьтесь немного, Станислав Валентинович. У нас же обычная беседа. Можно сказать, дружеская. Вы человек принципиальный и бескомпромиссный. Для вас понятия «честность» и «честь» не пустые звуки. Зачем мне уговаривать вас говорить правду? Вы и так скажете что знаете. Не так ли?

— Конечно.

— Ну и ладненько.

Я включил чайник с электроподогревом. Агрегат был зверский, кипятил воду почти мгновенно. Вскоре кофе был готов, и от трех наполненных напитком чашек распространялся божественный аромат.

— Все хотел узнать, куда это Ионин пропал, — сказал я, прихлебывая кофе. — Вроде еще недавно нам дремать не давал, выводил всякую нечисть на чистую воду. И вдруг исчез. Почему, Станислав Валентинович?

— Обстоятельства. Надоело просто.

— Вряд ли. Что-то произошло. Очень серьезное.

— Ничего не произошло.

— «Сыт я по горло, до подбородка, ох, надоело петь и играть. Лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать». Слышали эту песню Высоцкого?

— Я этого хрипатого не слушаю.

— Напрасно… Станислав Валентинович, такие люди, как вы, просто так на дно не ложатся. Вас ведь сломали.

— Никто меня не ломал!

— Кто ни пытался это сделать, никому не удалось. А Новоселов сломал. Да еще так, что вы намертво замолчали. Правду говорю?

— Нет.

— А может, купили? Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Это относится, видимо, и к любви к истине.

— Да что вы тут несете?! Кому я продался?

— Видимо, Новоселову. Как ни крути, а так получается.

Я продолжал топтать болевые точки Ионина, надеясь, что он взвоет от боли. Так и произошло.

— Много вы понимаете! Расселись тут по своим кабинетам, от кресла не оторвешь, а вокруг такая чертовщина творится! Волки кругом, и вы нас с ними один на один оставили. Прокуратура, милиция, одни слова, — он горько вздохнул.

— Поэтому лучше взять энную сумму, уволиться и обо всем забыть. Ничего особенного. Криминала нет. Это не взятка — вы не должностное лицо. Не вымогательство — сами дали, вы ничего не просили. Вот только как с совестью, а, Станислав Валентинович? Или это забытое понятие!

— Эх вы…

— Ну, продолжайте.

— Продался… Надо же придумать…

После этого Ионин пыхтел, бледнел, ошпаривал нас негодующими взглядами, хмурился, огрызался. Но так ничего и не сказал. Я отметил ему пропуск и сказал:

— А мы ведь действительно считали вас одним из немногих честных людей.

— Ошибочка вышла, — развел руками Пашка. Ионин ушел, не попрощавшись.

— Ну вот, — произнес Пашка. — Только зря самогон Кузьме скормили.

— Ионин что-то знает. Притом немаловажное…