Цеховики

— Не знаю.

— Мы похожи на боксеров-профессионалов, которых выгнали на ринг с завязанными за спину руками. Сила есть. Опыт есть. Но можем мы только слегка толкаться и уходить от ударов. Руки связаны. Скоро преступники окончательно на шею нам взгромоздятся.

— Страна хапуг, воров и дураков.

— Пиратской республикой становимся. — Пашка зевнул и потянулся. — Как же мы до такого дожили?

— Дожили вот.

— Все друг друга продают уже несколько лет. Недавно попался на глаза томик Высоцкого. Представляешь, открываю наугад и вижу такие малознакомые строки. Почитать?

— Прочитай. Слева бесы, справа бесы, Поскорее мне налей. Эти с нар, а те из кресел — Не поймешь, какие злей.

— В десятку, — согласился я.

— В десятку. Бесовство на марше. Ложь, лукавство, подмена понятий и наглость правят бал. И бесы вылезли слева и справа. Слева — из парткормушек и распределителей. Справа — из дурдомов и диссидентских заповедников. Этих от одного слова «Россия» в дрожь бросает. Одни с нар, а другие из кресел. В точку. Одни из тюрем повылазили. Другие — из министерских и райкомовских кабинетов. «Новый русский» — гибрид торгаша, карманника, секретаря горкома ВЛКСМ и грабителя сиротских приютов.

— Сурово загнул. Приличные люди там тоже есть.

— Есть. Даже немало. Но они не орут, что являются новыми. Они старые порядочные люди. И им в этом пираньем бассейне не по себе… Из того же стихотворения:

И в какие еще дали, На какой крутой маршрут Те невиданные твари Нас с тобою поведут.

— В десятку.

— Так я притащу бутылочку?

— Угомонись. — Я полез в сейф и вытащил бутылку «Белого орла», батон сервелата и зачерствелую буханку хлеба. — У самих есть.

— Тогда наливай.

Восемь лет прошло с того времени, как мы раскрыли убийство Новоселова. Сколько всего произошло — кому другому хватило бы на две жизни. Руководство следственной бригадой я передал старшему следователю по особо важным делам Прокуратуры России Балканову Михаилу Георгиевичу. В результате на скамью подсудимых сели в общей сложности более полусотни человек. Не остались без внимания областного суда и убийцы Новоселова. Карасев и Строкин получили по тринадцать лет. Лупаков, как убийца и расхититель по совместительству, получил пятнашку и должен радоваться, что судья расчувствовался и не присудил ему стенку. Раскидала судьба и других героев этой истории.

Грек развил активную деятельность на преступном поприще, влез в какие-то крутые дела, подмял под себя один из городских банков и штук двадцать фирм. После того как его вторая машина взлетела на воздух, он решил больше не испытывать судьбу и уехал осваивать кусочек русско-еврейской землицы в США, именуемой Брайтон-Бич. Он нашел там хорошую компанию в лице Япончика и еще нескольких крупных преступных авторитетов. Впрочем, наш город он в покое не оставил — за многими аферами, преступлениями мелькала его тень. Требовать его выдачи у американцев никто не собирался. Тут наших родных домашних бандюг, которые по соседству загоняют жертвам иголки под ногти, выбивая деньги, и строчат на улицах из пулеметов, сажать недосуг.

Троих добрых молодцев, которые по заказу Грека пытались меня убрать, осудили за разбойное нападение. Получили они от шести до десяти. Двое затерялись по тюрьмам, а вот Корнейчук, тот самый качок-тяжеловес, вышел на свободу в девяносто втором году. В лагерях он поднабрался нахальства, злости, приобрел полезные связи и по выходе из-за колючки заделался лидером крупной рэкетирской бригады. Дела у него шли споро. Пашка время от времени заглядывал к нему в гости — посидеть за чашкой чая, вспомнить былые добрые времена, особенно тот миг, когда Корнейчук продал Грека. Страх перед Греком был у качка какой-то первобытный и иррациональный. Корнейчук при упоминании о нем становился сговорчивым и время от времени задабривал Пашку, сдавая своих конкурентов, а иногда даже и соучастников.

Ионин пошел в гору. С развитием гласности различные демократические газеты сначала областного, а затем и всесоюзного масштаба начали давать ему трибуну для обличений общественных язв. Постепенно ему был создан образ непримиримого борца за народное благо и разоблачителя проклятых коммунистических порядков. На этой волне Ионин прошел сначала в Верховный Совет РСФСР, а затем в Государственную Думу. Тех, кто отправлял его в облака большой политики, вскоре ждало сильное разочарование. Пережевав бюрократов и партократов, он с таким же напором принялся за новые власти и за бывших коллег по демократическому клану, которые, как он считал, проворовались все до единого. Его новое хобби — пинать везде, где только можно, своих коллег-депутатов и деятелей из Госкомимущества.

Моя жизнь после разговора с секретарем обкома превратилась в какой-то кошмар. Как Румянцев и обещал, он принялся «давить пиявок», мздоимцев, воров и взяточников. Благодаря его протекции меня сначала назначили старшим следователем по особо важным делам, а потом начальником следственной части. Наверное, я был самым молодым начальником следственной части в Союзе. Поработали мы неплохо. Пересажали добрую половину руководства Горпищеторга, отправили под суд заместителя председателя горисполкома за взятки и махинации с квартирами, устроили сокрушительный разгром в системе автосервиса и в таксопарках, прикрыли ряд воровских кооперативов. В меня два раза стреляли и один раз к двери квартиры приспособили самодельное взрывное устройство. Но мне везло. Удалось выжить.

Я жил как в дыму. Череда событий, дел, конфликтов. Какая-то сила гнала и гнала меня без передышки вперед. Я делал дело и старался не замечать ничего, что происходит вокруг. Ни того, что от меня ушла жена, что сердце начало покалывать и врачи время от времени начали поднимать вопрос о том, что неплохо бы хотя бы на год сменить работу или сбавить темп. Я вкалывал. До седьмого пота, до крови. Не жалея ни себя, ни других. Как в наркотическом дурмане.

Вся эта карусель длилась до девяносто первого года. Я видел, что Румянцев изо всех сил пытается сдержать наступление черных железных времен, не давая поднять голову всякой мрази и обеспечивая' область хотя бы самым необходимым. Магазины у нас не совсем опустели. Область более или менее прилично снабжалась продовольствием, сдавались в эксплуатацию новые жилые дома. Одному Богу известно, чего это стоило Румянцеву и людям, составлявшим его команду, в которую входил и я. Но, конечно, изменить никто ничего не мог. Когда вокруг землетрясения и здания рушатся, как карточные домики, трудно уцелеть. В город проникла ржа. Воронье рвало свои куски. Наглели новоиспеченные банды. Земля уходила из-под ног. С каждым днем становилось все хуже и хуже и таяли последние надежды на то, что когда-нибудь все изменится к лучшему.

19 августа 1991 года Румянцев первым послал приветствие и одобрение действий ГКЧП, за что уже 23 августа был выдворен из собственного кабинета. Московские страсти докатились и до нашего Города. В столице обезумевшие толпы в десятки тысяч глоток ревели: «Смерть членам ГКЧП!» Матерые партийные боссы клялись в верности гражданским свободам и утверждали, что с детства были диссидентами, ненавидели Сталина и Брежнева, а на высшие должности в партийном аппарате просочились лишь с одной великой целью — взорвать систему к чертовой бабушке изнутри. Преподаватели марксизма-ленинизма лихорадочно поедали в темных углах свои кандидатские и докторские диссертации и рвались на собрания демократической общественности учить народ общечеловеческим ценностям, проклинать маразматическое лжеучение, по которому сгноили в ГУЛАГе то ли пятьдесят, то ли сто миллионов россиян. Культурным прибалтам шли поздравительные телеграммы в связи с обретением ими независимости от кровавой империи. В благодарность тамошние демократы, в промежутках между собраниями ветеранов войск СС, обсуждали, как бы побыстрее разделаться с русскими оккупантами, стоит ли для них строить лагеря или сами с голоду сдохнут, а заодно арестовывали прислужников проклятого режима. Попозже Москва сдаст тамошним демократам людей, которые до последнего часа выполняли свой долг и пытались сдержать наползание коричневой тени…

Маргиналы праздновали свой час. Припадочные «узники психушек» и отлученные от церкви попы-расстриги приглашали народ отловить затаившихся коммунистов и врезать им так, чтоб больше неповадно было. Была объявлена полная амнистия лицам, осужденным за государственные преступления, а среди них и тихие интеллигентные шпионы, ставшие вдруг борцами с партийным тоталитаризмом, и террористы, и убийцы, и прочие «сторонники преобразования общества».

В нашем граде народ оказался посмирнее, только на митингах было выдвинуто предложение разгромить обком и повесить Румянцева за ноги на городской площади. Пусть не до смерти, но чтобы все видели позор партократа. Памятник Ленину скинули с пьедестала. Затем по примеру Москвы пошли кадровые перестановки. Начальником милиции назначили кандидата географических наук — глупого, крикливого и бородатого. Через три месяца, когда он выдвинул предложение вооружать демократические отряды добровольцев оружием со складов УВД, дабы в штыки встретить повторную попытку коммунистов вернуть старый порядок, в Москве чухнулись, что имеют дело с сумасшедшим, и выкинули его взашей. Настигла карающая рука демократии и Евдокимова. На его место посадили бывшего следователя районной прокуратуры, выкинутого со службы за дурость, но сделавшего карьеру в местном филиале «Демроссии». Он продержался в кресле подольше — целых полгода. За это время из-под его чуткого руководства сбежала треть сотрудников, была полностью завалена работа по уголовным делам, тюрьмы постепенно начали пустеть, а преступники — перебираться из камер на улицы. Под конец новый прокурор тоже принялся подворовывать, был изгнан, и возвратился Евдокимов.