Цель – Перл-Харбор
Шрифт:
– Себя ты подвел, Юра! Ты разве не понял? Тебе ведь не головотяпство впаяют, а политику. В военное время за это… Эх! – майор махнул рукой.
– Если что – ты поможешь Лизе? – спросил Костенко.
– Конечно, помогу! Адрес вот напишу моих, они с Сибири, у родственников. Пусть Лиза с детьми, как ее в покое оставят, к моим и едет. У меня родственники знаешь какие? Прокормятся, даже и не беспокойся… – Майор одной затяжкой докурил папиросу, прикурил новую от окурка. – А я бы не смог вот так, наверное…
– Смог бы, – уверенно сказал Костенко. И так же уверенно добавил: – Или не смог
– Вы там с кем перестреливались? С немцами? – спросил комполка.
Рука Костенко дрогнула, столбик пепла упал на пол.
– С немцами, а с кем же еще?
– А, ну понятно… – Комполка полез в полевую сумку, достал две пачки «Казбека», протянул Костенко. – Возьми, в дороге пригодится. И там, на допросах, стой накрепко, мол, никакого предательства, Лешка погиб. Не вздумай…
– Я понимаю, Степан, понимаю…
– Да что ты понимаешь, мать твою! – Комполка отшвырнул в сторону доску, лежавшую на ящиках. – Что ты понимаешь? Жену ты спас, наверное. Детей, если что с ней случится, в детский дом отправят. Себя теперь спаси, слышишь? Себя! Мы тебе с комиссаром все, что нужно, – отправим. Характеристику, рапорта – все, что нужно. Буду просить, чтобы тебя вернули в полк, разжаловали в рядовые, но вернули в полк. Послужишь немного в техниках, а потом… Ты только не сорвись… Терпи, Костенко! На колени становись, плачь, волком вой – только выживи. Ты сейчас Лизавете своей нужен, детям… А гордость твоя – не нужна! Ты меня понял?!
– Да понял я, Степа, не кричи…
– Не кричи… Не кричи… А ты понимаешь, что тебе могут Халхин-Гол припомнить? Это Уполномоченный наш не знает, что ты в плену у японцев был, а там, в штабе армии…
Костенко докурил папиросу, спрятал коробки «Казбека» в карманы галифе.
– Ладно, – сказал комполка и протянул руку. – Увидимся. Еще увидимся.
– Конечно, – ответил Костенко и улыбнулся. – Ты себя береги – и обязательно увидимся.
Глава 4
10 июля 1939 года, Берлин
Нойманн сидел на земле метрах в двух от Торопова. Крутил в пальцах травинку и улыбался. Сегодня на нем не было формы – он был одет почти так же, как Торопов. Только рубаха на нем была светло-зеленая, а так – будто из одной команды.
– Да сидите, вы, чего там! – махнул рукой штурмбаннфюрер, увидев, что Торопов собирается встать. – Погода замечательная. Тишина, покой, умиротворение… Мне нечасто удается вот так вот просто посидеть в траве, послушать пение жаворонка, стрекотание кузнечика… Сентиментальность – это немецкая слабость, вы не находите?
– Нет, – сказал Торопов.
– Наверное, – согласился Нойманн. – Она нам никогда не мешала, если честно. Так же, как русским их безалаберность. В каждом отдельном случае – да, может быть. Либо немец упустит возможность, расчувствовавшись, либо русский не вовремя окажется пьяным, но в исторической перспективе, в стратегическом, так сказать, аспекте все равно все получается как хотят немцы и русские. И мы неудержимы, и вы непобедимы… почти всегда. Согласны?
– Согласен, – кивнул Торопов.
– Так угадать, о чем вы сейчас думаете? – Нойманн сунул
травинку в рот, пожевал, сморщился и сплюнул. – Горькая… Так сказать?– Скажите.
– Вы прикидываете, с чего начать сотрудничество с нами, – сказал Нойманн. – Вы уже обдумали варианты с Англией и Россией и поняли, что там у вас ничего не получится. Вы представляете ценность только для тех, кто точно знает, что вы – из будущего. Так?
Торопов тяжело вздохнул.
Сотрудничать с немцами – это правильно. Но хотелось, чтобы это выглядело как добрая воля, а не решение, принятое под давлением обстоятельств. И к нему будут в этих двух случаях относиться по-разному.
– Да не расстраивайтесь. – Нойманн заговорщицки понизил голос и даже оглянулся демонстративно по сторонам. – Нас никто не слышит. Скажем, что вы сами решили работать на Великую Германию. Из самых чистых побуждений. Скажем?
Торопов кивнул, не поднимая глаз.
– Не слышу! Скажем?
– Да, – выдавил из себя наконец Торопов.
– И все будут думать, что вы честный и достойный союзник… – сказал Нойманн почти ласково. – Ведь честный и достойный?
– Да, – уже увереннее ответил Торопов.
– Не трусливая сволочь, готовая ради того, чтобы выжить, обречь на гибель миллионы людей, а достойный и искренний сторонник национал-социализма? – Теперь голос штурмбаннфюрера звучал резко и зло. – Вы же искренний сторонник?
Торопов почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как похолодели руки, а в животе словно ледяная лапа сжала кишечник.
– Я… Я честно… искренне… я…
– Ну да, ну да… – кивнул Нойманн доброжелательно, как будто секунду назад не звучали в его голосе брезгливость и презрение. – Мы так и скажем моему начальству. Вы ведь владеете информацией, кто есть кто в Третьем рейхе?
– Д-да…
– И кто глава Службы Безопасности – вы тоже знаете?
– Гейдрих…
– Правильно. И вы знаете, что мой шеф – человек не только смелый, но и умный. И вам лучше продемонстрировать все свои умения сразу. Иначе у вас не будет второй возможности произвести первое впечатление… – Нойманн сплюнул. – Сейчас мы вернемся домой…
Торопов оперся рукой о землю, чтобы встать.
– Расслабьтесь, Торопов! – засмеялся Нойманн. – Какой-то вы исполнительный до суетливости… Еще десять минут. У нас с вами еще есть десять минут…
– Снова будем перемещаться?
– Нет, зачем? Мы уже на месте с прошедшей ночи. Понимаете, никто не думал, что вы так быстро превратитесь в лужу жидкого дерьма, извините за прямоту… – Нойманн снова излучал искреннюю доброжелательность. – Предполагалось, что вы там, у себя, в апреле две тысячи двенадцатого, нам не поверите. Вы так бодро писали в своих статьях о мужестве русских, о клеветниках, которые придумали и миллион пленных, и заградотряды… Мы вас заочно даже почему-то зауважали. Крюгер вообще предполагал, что вас придется вырубить и доставить сюда в бессознательном состоянии. То есть вы бы нам не поверили – ну кто в нормальном уме поверит во все эти путешествия? Правильно, никто. И вы бы не поверили. И даже в реальность домов с соседями не поверили бы. Нужно было бы что-то такое… Эдакое… Совершенно невозможное в вашем времени… Так?