Цель – Перл-Харбор

Сухарева швырнуло вперед, под ноги Костенко и Зимянина. Закричали дети. Потом вой пикирующего бомбардировщика перекрыл все звуки вокруг. Рев двигателя – вой сирены – свист бомбы – взрыв.

«Эмка» взлетела в воздух, разваливаясь на части, Сухарев почувствовал, как какая-то сила подхватила его и швырнула прочь из кузова, на стоявшую сзади машину.

Темнота.

Темнота и тишина.

У Сухарева не было ни рук, ни ног… тела вообще не было. Только мозг, который плавал в кромешной темноте. В темноте и безмолвии.

Потом вернулось ощущение тела. И боли. Ослепительной, огненной боли.

– Живой… – сказал кто-то над самым ухом Сухарева.

– Я… Живой… – прошептал лейтенант.

– Повезло тебе…

Сухарев открыл глаза – рядом с ним сидел старший лейтенант Зимянин. Сухарев не сразу его узнал – голова старшего лейтенанта была обвязана бинтами. Свежими бинтами, но кровь уже начала просачиваться сквозь повязку.

– А комиссар и водитель… – сказал Зимянин. – Насмерть.

– А… – Сухарев облизнул губы. – Дети как?

– Целые и здоровые… Представляешь? Я прикрыл Сережку, Юрка успел Машу и Лизу накрыть. – Зимянин издал странный звук, похожий на всхлип.

Сухарев не сразу сообразил, что это был смех.

– А ты летал… – сказал Зимянин. – Пробил лобовое стекло на «ЗИСе», чуть не убил водителя. В общем, тебе тоже повезло. Несколько сломанных ребер, контузия, осколок вот, правда, под сердцем был, но тут опять повезло, доктор тебе попался хороший. А Юрка до сих пор без сознания…

– Юрка?..

– Капитан Костенко. Врач пока сомневается – выживет или нет.

Сухарев почувствовал, как кровать под ним качнулась, боль хлестнула наотмашь, лейтенант застонал.

– Держись, – сказал Зимянин. – Сильно качает.

– Что качает? Где мы?

– Поезд, – сказал Зимянин. – Нас везут в тыл. Жену Костенко и детей разместили в вагоне персонала.

Сухарев попытался приподнять голову, чтобы осмотреться, но не смог.

– Слышь, лейтенант… – Зимянин перешел на шепот и, как показалось Сухареву, огляделся по сторонам. – Тут вот какое дело… Я не сказал, что Юрка арестован.

– Да…

– Ты меня понял? Я не сказал, что ты…

– Я сам скажу, – прошептал Сухарев. – Доедем до госпиталя – скажу…

– Вот так… – после паузы сказал Зимянин. – Скажешь, значит… Он же тебе жизнь спас…

– Он… – Сухарев перевел дыхание. – Он виновен в смерти Майского… как минимум… А еще…

– Что еще?

– А еще… комиссар полка и водитель… они ведь из-за Костенко попали под бомбу… Выехали бы… выехали бы раньше… успели бы проскочить… А так…

– Сука ты, Товарищ Уполномоченный, – сказал Зимянин.

– Я?.. Д-да… сука… Но я прав… Ты разве этого не понимаешь? Вы разве этого не понимаете, товарищ старший лейтенант?

Сухарев закрыл глаза и провалился в темноту.

Глава 5

23 июля 1939 года, Берлин

Торопов шел по улице посреди проезжей части, по двойной разделительной, и смотрел на дома. Кажется, мимо проносились автомобили, совсем рядом, обдавая потоками упругого воздуха, но ему было совершенно не страшно, скорее интересно. Или даже забавно. Улица менялась. Перед Тороповым – все было как раньше, до появления Нойманна. В меру обшарпанные дома, крикливые рекламные плакаты и убогие вывески. Но там, где Торопов уже прошел, все изменилось. Дома были выше и аккуратнее. Реклама – богаче, вывески… Все было ярче и живее.

Стоило Торопову поравняться с очередным домом, как тот словно оживал, превращался из провинциального убожества в нечто достойное называться человеческим жилищем. И что самое главное, исчезал мусор. Не было традиционных куч бумажек у мусорных баков и уличных мусорников, не было россыпей окурков возле автобусных остановок, обрывков полиэтиленовых пакетов на ветках деревьев. Не было уличных собак и кошек. Был порядок.

Закончилась славянская и азиатская расхлябанность, пришел немецкий порядок. Настоящий, без дураков.

Его принес Торопов.

Своей волей, своим решением Торопов все изменил, сделал лучше и чище.

Вот здесь, в этой подворотне, раньше обитала компания алкашей. Сейчас… Сейчас – чистый подъезд. Вымытые ступени, аккуратно выкрашенная дверь. На стенах нет диких и нелепых граффити. Ни на русском и ни на немецком, между прочим, потому что порядок Торопов принес не из либерастической вырождающейся Федеративной Германии, а из Третьего рейха, из Великого Государства, способного сплотить народ, дать ему идею… и проследить, чтобы эта идея воплощалась без искажений и исключений.

Торопов шел и видел, как меняется город, замечал, что люди тоже меняются. Почти нет сутулых уродливых слабаков. Молодежь – высокая, энергичная, сильная. Вон тот мальчишка, который только что мотал головой в такт нелепой мелодии из «дебильников», вдруг выпрямился, расправил плечи, его взгляд преобразился, стал светлым и осмысленным. Вместо мятых нелепых штанов и замызганной футболки – форма. Не военная, не дорос еще паренек до почетного права служить в армии. Форма гитлерюгенда, но видно, с какой гордостью носит ее мальчишка.

Он изменился, а девчонка, сидевшая только что возле него и отхлебывавшая энергетик из одной банки с ним, – исчезла. И это правильно. Еврейка не могла дожить до этого времени. Носителей проклятой крови уничтожили еще в сороковых…

Зазвонил будильник, и Торопов проснулся, нащупал прыгающую по ночному столику жестянку, выключил.

Торопов глаза не открыл, продолжал лежать зажмурившись, словно пытаясь вернуться в сон. Странно, в который раз удивился Торопов. Во сне он ощущает себя частью системы, частью Великого Рейха, принимает его законы и правила, искренне принимает… совершенно искренне. Во сне он – часть Силы, изменившей историю. А наяву… Наяву он все еще не может сказать «мы» о себе, о штурмбаннфюрере Нойманне и его команде. «Они». Только «он» и «они».

Это раздражало Торопова и злило.

Дело не в нем, не в Андрее Владимировиче Торопове, а в Нойманне. В Пауле и в Краузе. Это они продолжают демонстрировать Торопову свое пренебрежение, свою брезгливость…

Ладно, подумал Торопов, не открывая глаз. Еще сведем счеты. Нужно просто работать. Демонстрировать свою необходимость. Заполнять-заполнять-заполнять-заполнять листы бумаги, подчеркивая особо важные моменты.

Он понял, почему немцы решили работать с ним. Не лично с Тороповым, тут ему, наверное, просто повезло, выбор на него пал случайно, а вот то, что команда Нойманна выдернула из прошлого только одного человека и работает с ним одним, а не заваливает несколько институтов информацией о будущем – это правильно.