Цельное чувство

«Верю в светлого ангела…»

Верю в светлого ангела, — Боже силы моей, — Верю в грозного ангела В голубых небесах. Прилетит он на помощь нам, — Боже воли моей, — Так я верю, я, сломленный, Я, поверженный в прах. С безнадежной надеждою, — Боже веры моей, — Ожидаю парения Ослепительных крыл. Утешенья, свершения, — Боже страсти моей, — И не мщенья, — прощения, Боже сил, Боже сил! 1911

«Меня ты спрашиваешь, отчего…»

Меня ты спрашиваешь, отчего Так медленно теперь проходит время, Тягучее, как скучный долгий гость, Однообразное, как день больничный. Иль вправду жизнь не движется, и люди Так стали плоски, как листок бумаги? О, милый друг, поверь мне, жизнь идет Вперед, идет не медленней, быть может, Чем вечно шла. Ведь мира механизм Похож на старые куранты с хрипом И гирями, медлящими движенье: Едва заметен ход минут-годов, И только внятен бой часов-столетий! Но чудо привелося нам увидеть: Вдруг завертелись с быстротой безумной Колеса и колесики, пружины Все напряглись, едва сердец биенье За страстным темпом жизни поспевало. Но слишком хрупок дивный механизм, Застопоренный грубою рукою, Он вновь пошел мучительно-невнятно. И вот одни опять свои часы Проверили, замедля их движенье, Но те, кто их еще не переставил, Обречены! О, бедный друг мой, долго Не могут жизни ярче быть, чем Жизнь!

Танцы

1. Венгерка

Синий твой взор робко блестит, Светлое платье нежно шелестит, Ну же, вперед, вперед, вперед, Не все равно ли, что в будущем нас ждет! Серая жизнь у нас позади, Серая жизнь у нас впереди, Ужас морщин и ранних седин, Ужас и горечь, всему конец один. Ну же, вперед, вперед, вперед, Радостный взор нас манит и зовет. Губами к губам страстно прильнуть, Горечь и боль не прогнать, так обмануть. Крепко сжимаю твой гибкий стан, Жизнь так горька и так сладостен обман, Чувствую я сквозь корсаж теплоту, В сердце лелею мечту и красоту.

2. Вальс

Ах, счастья, я счастья хочу Без конца, без границ, без краев, И вот я на миг улечу В озаренные области снов. Потому что в жизни моей Все так бедно и так темно, Золотых так мало огней, И явственно близкое дно. А я бы хотел умереть В блаженном сиянии слез, А я бы хотел сгореть В томно медленном пламени грез. И когда средь вальса слова Ты мне шепчешь, как легкие сны, Так кружится в чаду голова. Как от сладкого бреда весны!

3. Полька

Я люблю вас с болью слез. Вы скользите по паркету, Быстрый танец вас унес К счастью, к солнцу, к жизни, к свету. Быстрый танец закружил В вихре грез немые пары, Я в тиши подсторожил Блеск очей, сердец удары. Электрических огней Льется свет на вас тревожно. Прочь заботы серых дней, Будет правдой все, что ложно! Вы во сне — я наяву: Вижу, вижу в вихре танца Под глазами синеву, Лихорадочность румянца. Пусть же будет весел такт, Оживленны кавалеры, Этот вечер лишь антракт В пьесе скучной, в жизни серой.

4. Па д’эспань

Они парами тихо под музыку шли, Некрасивы были их лица, Эти бледные, бедные дети земли, Дети столицы. В долгие дни Работы и хмурой заботы Мечтали они. Над свинцом серой жизни сверкала мечты позолота. День их мечты, Вот ты! Бедные, бедные люди, Я страстно молюсь, Я горько молюсь о радостном чуде! И горько сжимает мне горло, как грубая чья-то рука, Тоска. А вас вперед увлекает Танец, И на бледных щеках так ярко сверкает Румянец. Шаг вперед, шаг назад, Робкий смех, нежный взгляд, Между рук гибкий стан, И волнуется кровь, И сияет любовь, — О, жалкий роман, О, горький обман! Шаг назад, шаг вперед. Скривился рот От нежной, смущенной и милой улыбки, Как странны ошибки, Как скоро конец настает. Бедные, бедные люди, Я тайно молюсь, Я странно молюсь, Я горько молюсь о творческом чуде! О, неужели оно не придет? Как люблю я вас всех, Рядом смеются счастливые люди, Как им не стыдно, как им не грех Смеяться над этими девушками с робкими глазами, У меня в душе их грубый смех Звенит словами. О, как все вы похожи, Серые девушки — все, как одна. Боже, за что, за что же Бросил ты их в эту пропасть без дна! Какой ужас быть только похожей, Ужас без дна! 1905

«Вечерние улицы жутки…»

Вечерние улицы жутки, Как воды ночной реки, И ходят по ним проститутки, Как образы вечной тоски. Вот взором голодной собаки Глядят мне в глаза сквозь муть, И грубая ругань и драки Нарушают хмурую жуть. Окутанный тьмою ночною, Я словно в русле реки — Как дно черно подо мною, Как воды ее глубоки! И в сердце острая жалость — Накормить какую-нибудь. И в сердце, как смерть, усталость На горячей груди уснуть. О, как черные воды жутки. Упаду, потону, захлебнусь! В утро мутное у проститутки В полинялом гробу проснусь. 1911

В Швейцарии

Ты мне сказала: «Видишь, вот Поток. Весь мир — мистерия. Иль ниспаденье этих вод Не чудо для неверия? Какая творческая длань Их с высоты низринула И дымно-призрачную ткань На горный кряж накинула? Иль кто-то вечный распустил Серебряные волосы, И солнца луч позолотил Их трепетные полосы?» Я не ответил. С вышины Летел поток серебряный, Звеня дрожанием струны На арфе поколебленной.

Флоренция

Флоренция — ты светлая мелодия Во сне. Картин безмолвие в Уффициях. Плеск мерный Арно. В ласковой природе я Подслушал тайну, буду ей молиться я. Сестра моя, святая и любимая, Наставница, так ясно, тайно мудрая, Как ясные и всё ж неизъяснимые, Как дымно-голубые горы твои, Умбрия. 1911

III. Переводы

Музыка (Шелли)

По божественной музыке я томлюсь в страстной муке, Мое сердце в той жажде — цветок умирающий. Лей же, лей вино дивное — музыки звуки, В серебристом дрожании светло затихающей. Как долина безводная высыхает бесплодная, Задыхаюсь без музыки я с тоской безысходною. О, дыхание музыки таинственно сладко, Больше, больше той влаги, внезапно пролившейся! От нее разжимаются кольца и складки Злой заботы, змеи, вокруг сердца обвившейся, Словно ток облегчения через вену каждую Льется в сердце мое, истомленное жаждою. Я без музыки словно лесная фиалка У глубокого озера, когда чашечку рос ее Выпил полдень дремотный, и лежит она жалко, И туман не поит ее, и запах унес ее Вольный ветер на крыльях над гладью зеркальною. Но когда я гармонией упоен музыкальною, Словно вновь вино в чаше зачарованной пью я, И кипит, и сверкает та чаша торжественно, Словно фея мне счастье дарит поцелуя. Я томлюсь по музыке — она божественна.

Гребец (Le passeur d'eau) (Верхарн)

Он греб сквозь враждебные волны и тьму, Тростинку зеленую крепко зубами сжимая. Но та, увы, что взывала к нему, Там, в темной дали за волнами, Скрывалась, всё вглубь уходя, пропадая. И с берега башни с часами И очи окон Смотрели, как бился и мучился он, Свой торс от усилия вдвое сгибая, Как мускул был каждый его напряжен. И вдруг сломалось весло, Теченье его унесло Тяжелыми волнами к морю. А ту, что его окликала и звала, Туманная мгла покрывала, Она простирала к нему, отдаленному, руки, В безумной ломая их муке. Гребец остающимся цельным веслом Стал волны сильней рассекать напролом, И всё его тело трещало, И сердце в горячечной, трепетной дрожи дрожало. Ударом поток Сломал вдруг руль и повлек Его, как жалкое лохмотье, в море. И окна жилищ над рекой, Глядящие с жуткой тоской, И башни с часами, как темные вдовы, Над нею стоящие, прямы, суровы, Смотрели в упор на него, Безумца, который упорно — зачем, для чего! — Свой путь продолжал безумный. А та, что его звала, окликала, Вопила, вопила и всё не смолкала, И, вытянув шею, с усильем в безвестный простор порывалась, И в ужасе вся надрывалась. Гребец же, как будто литой из металла, Средь бури, что вкруг клокотала, Стоял и своим уцелевшим веслом Всё греб напролом. И старческим взорам его воспаленным Казался далекий простор освещенным, Оттуда всё голос к нему доносился И жалобно в душу просился. Сломалось второе весло, Теченьем его унесло, Как жалкую соломинку, в море. И он, истомленный, упал на скамью, Почувствовав горько разбитость свою. Теченьем его подхватило, Назад оглянулся, — напрасно растрачены силы, От берега он не отчалил ладью. И окна, и башни с часами Глядели большими пустыми глазами На гибель усилий, поверженных в прах. Но дух был упорен его, И он сохранил, — знает Бог, накогда, для чего, — Тростинку зеленую, сжатую крепко в зубах.