Часовой
Шрифт:
Все-таки выскочила в «ГСО». И теперь возвращается. Она не ожидала, что поднимет такой шум. А меня здесь увидеть тем более не ожидала. Ведь в эти часы не я должна дежурить.
Как мне захотелось сказать ей: «Помнишь, о чем я тебя предупреждала? А ну, пойдем к дежурному по части!»
И она, верно, этого ждет, не шевелится, только смотрит на меня широко раскрытыми глазами.
– Как же ты на площадке оказалась?
– спрашиваю я ее строго.
– Я тебе все покажу… Все покажу. Только ты меня не выдавай… Не докладывай дежурному…
Она повернула на площадку обратно, а я за ней. Мы идем по мокрому
– Вот,- сказала она,- здесь я и влезла.
– Ладно. Иди в общежитие. А дежурному по части я доложу.
Она как-то сжалась вся и побежала от меня к дому.
Нельзя Пацуфарову сажать на гауптвахту. На этот раз Пацуфарова не соврала. Наверно, и бойцы отсюда вышли на набережную.
Теперь кончено. Про лазейку узнает от меня старший лейтенант Голубков и велит ее заделать.
Глава XII. ТИХИЙ ЧАС
Кочегары не выходят за дровами на набережную. Для них берет дрова на набережной наша машина. Потом на въезжает на двор и тут же недалеко от ворот вываливает на асфальт большую кучу бревен. Кочегары выходят и растаскивают их к топкам. Я это видела, когда стояла в полдень на посту у ворот.
Из главной кочегарки выходит женщина, у которой голос, как труба. Она такая кряжистая, что даже мало на женщину похожа.
А с ней еще одна, та обыкновенная. Голова у нее всегда повязана голубым платком. Кряжистая бревна взваливает на плечо, и повязанная голубым платком - тоже, но уже не так ловко и старается схватить бревно поменьше.
Но вот приближается к бревнам тоненькая фигурка. Ее спецовка такого цвета, как пепел. И пепельными стали кудряшки. На ногах у нее тапочки, и ступает она по асфальту мягко, легко, но за ней волочится что-то гремящее. Это тачка железная. Всего одно колесико, а ручки длинные-предлинные, выгнутые. Конечно, ей бревна не взвалить на плечо. К тому же ее кочегарка отсюда значительно дальше, чем главная. И вот она придумала!.. А что, если дрова навалит, но тачку с места не сдвинет!..
Я не спускаю с нее глаз, а она суетится около бревен и ничего вокруг не замечает.
Повалила два бревна довольно толстых. Схватила за Ручки, напряглась всем телом, и скрипнуло колесико. Тронулась, тронулась тачка с места!..
Ну и драндулет! Движется косо, бревна переваливаются то на один бок, то на другой.
Сколько нужно усилий, чтобы выровнять ход!..
Когда она катила бревна мимо меня в пятый раз, се лицо было залито потом. Но вдруг она мне подмигнула, как будто ей это нипочем.
Я все-таки решила с ней поговорить. Ведь можно попросить начальника госпиталя, чтобы он дал ей работу полегче.
Стояла я на посту главного подъезда и на вышке. И наконец встала к воротам, когда еще не светло, но уже были видны на стене корпуса знакомые пятнышки: дырки от осколков снарядов.
Шаги разводящего затихли в глубине двора, и к будке подбегает Лена.
– Холодно, - говорит она, ежится и трет себе плечи.
– Я в кочегарке
– Сейчас начало пятого, - сказала я.
– Не стой на ветру, заходи в будку. Ты можешь здесь посидеть на ящике, а минут через двадцать пойдешь и затопишь свою кочегарку.
Мы пошли в будку.
– Знаешь что?
– говорю я, когда она уселась на ящик.
– Я думаю пойти к начальнику госпиталя и попросить его, чтобы он перевел тебя на другую работу.
– Ой, что ты, что ты!..
– говорит она.
– Я же видела, как тебе таскать дрова тяжело!
– Да, таскать дрова тяжело, - говорит она.
– А дальше легче. Пилишь и колешь немного. Когда печь хорошо растопится, можно бросать целые бревна. Наложишь полно и отдыхаешь. У нас лежанка есть напротив печки. Зима придет, я в тепле. В пищеблоке вам всем по весу выдают, а нам руководящий накладывает полные котелки. Такой приказ. Выходит, самое хорошее житье у кочегаров.
– А я подумала, что ты не выдержишь,- сказала я.
– Выдержу, - говорит она.
– А тогда ты мне все сказала правильно… Что бы я делала дома? А у вас кругом народ. То один, то другой заглянет ко мне в кочегарку через окошко, и все с шуткой. Мне даже домой ходить неохота. Ведь я в квартире осталась одна. Входишь - пусто. Вспоминаешь, что там было…
– Ты мне про своего отца жуткое рассказывала. Он тебе говорил: «Лена, навари щей!», «Лена, навари каши!» И ты все варишь, варишь…
– Да, варила - и все без толку. Щи варила с мясом кашу - со сгущенным молоком…
– Как?
– говорю я.
– Даже молоко сгущенное у вас было?
– Было, - говорит она, - но зато все вещи променяли.
– Вы это доставали за вещи? Ну, а тот, кто у вас вещи выменивал, откуда он все это брал в такое время?
– спросила я.
– Откуда?.. Я не знаю… Но отец думал, что он таскает из госпиталя.
– Из госпиталя? Вот как!
Мне это очень не понравилось. Хоть не из нашего госпиталя, а все равно ведь он таскал от раненых. А Лена об этом говорит так просто. И куда же часовые в этом госпитале смотрят?
– Его у нас в Гавани знали, - говорит Лена, - кто начинает сильно слабеть, тут он и подвернется. Тогда ему отдавали все без разбора.
– Ну вот как назвать такого человека?! Крадет у раненых бойцов. И этого мало: еще обирает в городе умирающих! Кругом беда, а он на этом деньги наживает!
– А ведь ты верно говоришь!..- сказала Лена.
– Как его назвать?
– говорю я.- Гад!
– Нет, даже гадом назвать мало, - сказала Лена и вдруг вскочила с ящика.
– Постой, постой!
– сказала я.
– Кто-то идет!.. Слышишь?.. Сейчас посмотрю…
Я вышла из будки. Теперь не только пятнышки на стенах корпуса можно было разглядеть. Видно было, как чисто метла дяди Васи вымела панель.
На дворе ни души. А по-моему, кто-то шел по направлению к будке. Шаги были слышны уже совсем близко и точно растаяли… Быть может, кто-то вышел на площадку?.. Я заглянула в калитку. И на площадке никого не видно. Но беспокоиться нечего: теперь не попадешь с площадки на улицу и с улицы на площадку не попадешь. Лазейка заделана тщательно…
Я вернулась в будку…