Чайф

С барабанами не складывалось, но к Вадику заглядывал, жили-то рядом. И говорили о группе. Уже довольно вяло, ибо время шло, а группа все не группировалась.

К Шахрину до того они заходили, но почти случайно: „Общий знакомый нас свел на почве обмена пластинками“ (Кукушкин). „Нужно было пластинки поменять, кто-то меня попросил, дал адрес, сказал, что парень меняет что-то… Зашли, поменяли, поговорили“ (Решетников). И все. Никакой общности, не считая внушительной Володиной пачки „фирменных пластов“, о которой семнадцатилетним парням приходилось только мечтать. Более того, по всем приметам Шахрин ни к музыке, ни к творчеству никакого отношения иметь не мог: был заметно старше, семьянин и даже отец, работал монтажником на стройке, и, что важнее всего, вид имел для любителей полулегальной музыки несколько даже отпугивающий: „Такой „комсомольский деятель-молодец“. Был он, во-первых, активный, во-вторых, явно какой-то идейный; я же тогда не знал, какие именно у него идеи…“ (Решетников).

Повесть о том, как два мечтателя одного монтажника с толку сбили

„Мы говорили с ними про музыку, и однажды у меня дома я сыграл пару песен. Олег сказал, что он учится в Чайнике, и начал по коленкам подстукивать, Вадик стал фантазировать на тему „надо группу делать, классно будет“… Так пошли разговоры о музыке, разговоры о группе“ (Шахрин). Дальше разговоров дело не шло, Шахрин был бы и рад присоединиться к группе мечтателей о группе, но будучи человеком ответственным, отдавал себе отчет в том, что права такого не имел. Семья, дом и т. д., квартиру нужно, но даже это не главное, главным было вот что: болтовня о музыке со всех практических точек зрения была совершенно бессмысленна и бесперспективна. За окном стоял 1983 год, мечты о группе бродили в головах либо совсем мальчишек, вроде Олега и Вадика, либо совсем сумасшедших (о них позже).

Для тех, кто молод или запамятовал: общественно-политическая ситуация в 1983 году была хреновая. А в 1984-м стала и того хуже. Ни о каких дурацких штуках типа рок-групп, песен, музыки и „вообще“ речи не было и быть не могло. Не могло, и все тут. Это было очевидно, это знали все. Все знали, что это навечно. Или навсегда.

Преуспели Кукушкин с Решетниковым, пошел Шахрин в мечтатели. Дома музыкальные посиделки грозили обернуться последствиями, и Володя подошел к делу мечтания с опытом взрослого человека: пользуясь пролетарским положением, выбил комнатушку в Доме культуры строителей им. Горького „под якобы молодежный клуб по интересам. И мы стали там собираться“ (Шахрин).

Стали собираться. „Собирались на посиделки, которые репетициями трудно назвать, мы больше болтали. Пили чай“ (Шахрин).

„Я хотел, чтобы Володя свои песни записал не в бардовском варианте, чтобы был „саунд“, была рок-музыка. Ни о каких концертах мыслей не было, речь шла только о приобщении к магнитной записи“ (Кукушкин).

Так добрались до записи Володиных песен. Инициатива Кукушкина.

„Музыкантом группы я не был, потому что музыкантом и не был“. (В. Кукушкин)

„Кукушкин — очень славный человек, классический представитель поколения „дворников навсегда“. Человек сам в себе из категории ботаников“ (Бегунов). Высокий, чуть анемичный, умный, но путаный. Ребенок из хорошей академической семьи с ярко выраженной страстью к, если можно так сказать, „академическому андеграунду“ — совершенно питерский персонаж, которому крепко не посчастливилось родиться на Урале.

Еще до появления Шахрина Вадик занимался на дому экспериментами со звукозаписью: „Я делал композиции из примитивных басовых рисунков, на которые методом перезаписи с магнитофона на магнитофон накладывалась куча конкретики и разные партии труб. Обычные металлические трубы, в них высверливались отверстия, то есть интервалы там были, но совершенно дикие. Получалась довольно бредовая музыка, а сверху я начитывал стихи“ (Кукушкин). Современным языком, выражаясь, Вадик занимался авангардным сэмплированием, делом для начала восьмидесятых настолько опережавшим реальность, что серьезно к нему не относился даже автор. Музыкантом в полном смысле слова Кукушкин не был никогда.

„Я по первости пробовал приобщиться к группе в качестве бас-гитариста, но в связи с моей полной музыкальной несостоятельностью это дело быстро отменилось“ (Кукушкин).

„Кукушкин вообще принципиально ни на чем не играл, потому и придумал эту „панк-трубу“ из дыхательной трубки для подводного плавания. Он в нее вставил какую-то палочку и совершенно нелепые звуки из нее извлекал“ (Бегунов). „И мы попробовали сделать первую запись на магнитофон, Вадик дудел на „панк-трубе“, Олег стучал, не помню, по чему…“ (Шахрин). Сам Шахрин играл на гитаре и пел. Записывали прямо в ВИА „Песенке“, вживую на два микрофона и бытовой магнитофон.

„Из песен, помню, был „Квадратный Вальс“, — с трудом вспоминает Кукушкин, — впоследствии они практически все не сохранились в репертуаре. Уровень был полностью самодеятельный, альбомом это, конечно, никак не могло считаться“.

И тем не менее, это был уже реальный результат — запись „Визовский Пруд“.

„Встал вопрос: а как мы ее назовем? Шахрин принес бумажку, на которой написаны, были песни, участники и как дежурная версия название „Визовский Пруд“. Это было его предложение. Причем, Шахрин его предложил в качестве названия группы, хотя тогда группы не было“ (Кукушкин). Так группа чуть не получила довольно странное название. Визовский, а правильнее, Верх-Исетский пруд — довольно большой, очень грязный водоем на западной окраине Свердловска, названный в честь не то верховий реки Исети, не то ВИЗа, завод такой, гигант металлургический. Кукушкина эта водоемная галиматья привела в ужас, и Вадик придумал название „Чайф“.

Это, конечно, тоже была галиматья, но иного рода. „Обычно название с напитком связывают, но для меня оно с напитком никак не связано, — размышляет Кукушкин. — Я тогда занимался экспериментальным сочинительством, чай — это было понятие экзистенциальное. Возникла контаминация „чая“ и „кайфа“, и когда его через черточку стали писать, мне обидно было — это одно слово. Меня привлекала какая-то размазанная семантическая аура, когда ничего конкретного в слове не появляется“ (Кукушкин).

Однако мы играем словами ровно в той степени, в какой слова играют нами. Первоначально название принято было писать так:

„Чай-Ф“.

А что наши музыканты пили?

„Чифирь“.

Такая „размазанная семантическая аура“… Шахрин еще не знал, что у них за „чай“ в ходу, а Кукушкин уже группу назвал… Хорошо хоть не „Чифирем“…

Ладно, вернемся к исторической реальности… „И мы сделали первую запись, Вадик дудел на панк-трубе, Олег стучал, я пел, а Бегунова не было“ (Шахрин). Фамилия эта, в нашей истории возникающая впервые, постояльцам ВИА „Песенки“ была известна, слыхали, и не раз, что есть у Шахрина какой-то особенный, настоящий друг, Вовка Бегунов, к нему Володя и пошел со свежей пленкой. „Запись я показал Бегунову, он сказал, что это, конечно, совсем не то, что мы играли в техникуме, но если совместить наш опыт с нынешними идеями, что-то, может, и получится“ (Шахрин).

„К тому времени было понятно, что вот-вот группа случится“. В. Шахрин

…Дописывали альбом у Шахрина дома, куда свезли пульт „Карат“, ревербератор „Тесла“, злосчастный магнитофон «Sharp», три микрофона и инструменты. Из ковра, который до сих пор живет у „Чайфа“ на репетиционной базе, сделали шатер, под ним сидел Решетников с ксилофоном, два Вовы — на диване, к спинкам стульев привязаны микрофоны, которые брали сразу все. „Дольше всего писали в „Квадратном Вальсе“ звук смывающегося унитаза, — свидетельствует Шахрин, — нас этот процесс так увлек, что мы несколько часов на унитаз потратили“…

Так у них оказалось сразу целых два альбома, оба вызывали некоторые сомнения, и решено было их объединить. Записанный с Перовым назывался „Волна Простоты“. Записанный собственно „Чайфом“ — „Дурные Сны“. Что в сумме, спрашивается? „Жизнь в Розовом Дыму“.

Альбом „пошел“. Имя „Чайф“ стало нарабатывать некоторую известность, угодив одновременно и на газетные полосы (стараниями Лени Баксанова в строительной многотиражке), и в список групп, „запрещенных к концертной деятельности и к распространению путем тиражирования“ (стараниями других товарищей в органах культуры)».