Чекисты

Миновав гузар, он обратил внимание на девушку, которая подметала очищенную от травы площадку. Волосы ее были убраны под голубую шелковую косынку. Девушка выпрямилась, и Абиди так и впился в нее глазами.

— Здравствуйте, — вкрадчиво произнес Абиди. — Как вам работается?

На девушке было белое шелковое платье и красная расписанная цветами безрукавка. Окаймленные тесьмой длинные шелковые шаровары доходили до самых лодыжек, ослепительно белевших над глянцевыми кавушами. Девушка вздрогнула и подняла глаза на Абиди. Обладательницей этих глаз мог быть только один человек на всем белом свете: дочь Нарходжабая красавица Дильдор.

— А ну вас, — девушка стыдливо потупилась. — Напугали меня. Проходите, пожалуйста, не мешайте работать.

Она опять взглянула на Абиди — враждебно, исподлобья, и, подобрав веник с совком, пошла к гузару.

«Дожили, — с досадой подумал Абиди. — Дочь знатного человека, красавица — площади подметает! Правда, Нарходжабай под арестом, Шерходжа скрывается... Ну и что из того? Не зря же говорят, — масло выльешь, капли останутся...» Однако, вспомнив, как Дильдор обошлась с ним, представителем Наркомпроса, он разозлился еще больше и решил, чем бы это ему не грозило, пренебречь угрозой Исака-аксакала и вручить наркому вторую докладную.

Убедившись, что там, на гузаре, все заняты своим делом и не обращают на него внимания, Абиди быстро зашагал к кладбищу, свернул влево и юркнул в калитку каляндарханы. Откуда ему было знать, что Масуд с Андреем, которые, стоя на приставных лестницах, натягивали транспарант между чинарами, отлично видели, куда он вошел, и обменялись многозначительными взглядами.

Вид у каляндарханы был неприглядный: низенькие стены осыпались, давно не ремонтировавшаяся крыша топорщилась старой соломой, во дворе — ни деревца, ни травинки. Айван, где Масуд захватил раненого Нармата, был пуст.

Абиди толкнул дверь во внутреннее помещение. Дверь, скрипнув, отворилась, и сноп дневного света выхватил из сумрака неподвижно лежащего на возвышении у противоположной стены Салахиддина-кари. Перебирая четки, он отрешенно созерцал потолок. Примостившийся рядом Умматали старательно обмахивал шейха.

Увидев гостя, Умматали поспешно поднялся с места и приветствовал его, сложив руки на животе. Абиди вошел в комнату и, приблизившись к шейху, склонился над изголовьем.

— Ассалам алейкум, господин. Это я, ваш гость Талибджан Абиди.

По морщинистой щеке шейха скатилась мутная слезинка.

— Хвала всевышнему, — пробормотал он еле слышным голосом и громко глотнул. — Нашелся, наконец, человек, которому я нужен. Да снизойдет на тебя благодать божья, сынок!

— Жар у господина, — торопливо сообщил Умматали. — Всю ночь бредить изволили. Я им отвару александрийского листа испить дал. Полегчало, в себя немного пришли.

Салахиддин-кари молитвенно воздел ладони, что-то невнятно забормотал. Умматали и Абиди опустились на колени, замерли в смиренных позах, тщетно силясь разобрать что-нибудь в судорожном бормотаньи старого шейха.

— Наклонитесь поближе к господину, — шепнул Умматали. — Они вам что-то сказать хотят.

Абиди подвинулся поближе, склонился, почти касаясь ухом губ Салахиддина.

— Будете в Ташкенте, — прошептал шейх, — улема оповестите... В Хаджикенте святыни осквернили... Имущество шейха разграбили... Пусть правоверных на газават подымают.

— Будет исполнено, господин. Еще какие просьбы?

Салахиддин-кари молча закрыл глаза и отвернулся к стене лицом. Плечи его тряслись мелкой дрожью.

— С едой у вас как? — осведомился Абиди.

— Слава аллаху, доход от мечети и кладбища у моего господина.., — сдержанно ответил Умматали. — Не забывают правоверные, наведываются.

— Хоть с этим все в порядке, стало быть. — Абиди поднялся с колен и поманил Умматали во двор. Прикрыв за собой дверь, огляделся по сторонам и заговорил доверительно, вполголоса:

— Господину своему передайте, пусть крепится. Я тут придумал кое-что. Получится, — всех заправил ваших к ответственности привлекут. Загремят как миленькие. Видит аллах, и для нас светлые дни настанут...

— Дай бог, дай бог, — бормотал Умматали, провожая гостя к калитке.

Выйдя из каляндарханы, Абиди обошел стороной гузар и нижним кружным путем добрался до школы. Здесь его ждало разочарование: часть работающих, покинув гузар, заполнила школьный двор. Люди месили глину, разводили известку, готовясь к капитальному ремонту здания. «Нигде покоя нет!» — зло буркнул себе под нос Абиди и, прихватив с полки портфель, подался со двора.

«Завтра утром уеду или сегодня, — какая разница?» — подумал он и решил идти в сельсовет за лошадью.

— Далеко собрались, товарищ Абиди? — удивленно поинтересовался Пронин, беседовавший посреди двора с Масудом.

С портфелем под мышкой Абиди приблизился к ним, стараясь держаться как можно степеннее.

— Счастливо оставаться, — произнес он снисходительным тоном. — Будете в Ташкенте, встретимся. Адрес вам известен: Народный комиссариат просвещения.

— Непременно встретимся! — заверил Пронин, прощаясь за руку. — Счастливого пути!

Абиди не оставалось ничего другого, как нехотя протянуть руку Масуду. А тот, словно угадав мысли уезжающего, с такой силой стиснул его ладонь в своей, что у Абиди лицо перекосилось от боли и глаза чуть не вылезли из орбит...

Полчаса спустя Абиди верхом на смирной буланой масти лошаденке прошествовал через все еще оживленный гузар и покинул пределы Хаджикента. Километра через полтора чинары кишлака скрылись из виду, и справа от дороги, далеко внизу засверкала в лучах солнца полноводная река, неприхотливо извивающаяся в зеленой неправдоподобной в своем великолепии долине.

Однако ни пьянящий свежий воздух, ни красоты горной природы не трогали Абиди. Теперь, когда Хаджикент с его треволнениями и гнетущим ощущением опасности остался позади, ему вдруг непреодолимо захотелось еще раз перечитать заветную, доселе никому еще, кроме него самого, неведомую докладную, насладиться ее стройной логичностью, неопровержимостью улик, категоричной прямотой выводов.

Покачиваясь в седле и вздрагивая от предвкушаемого удовольствия, он открыл портфель. Несколько секунд он машинально шарил в нем. Потом рывком натянул поводья, путаясь в стременах, выбрался из седла и, бессильно спустившись на зеленую придорожную травку, вывалил все содержимое портфеля.

Для сомнений не оставалось места: докладная записка — вершина и шедевр его вдохновенного сочинительства — исчезла без следа, словно растаяла в воздухе.

Вот уже несколько дней неожиданная догадка не давала Пронину покоя. Она родилась в ту ночь, когда они с Масудом обследовали сад караванщика Кабила, но была еще настолько смутной, что делиться ею с другом, а тем более делать из нее какие-либо практические выводы Пронин не спешил. Была и еще одна причина, почему он не торопился с решительными действиями. Махкам Масумов, которого он глубоко уважал и ценил, как своего учителя, не раз предупреждал, что в любом деле нужна предусмотрительность, тщательный, до мелочей продуманный расчет. Следуя этому совету, Пронин скрупулезно сопоставлял и анализировал факты, час за часом медленно, но верно приближаясь к заключительным выводам.