Человек будущего

– Сумасшедший, - сказала она с улыбкою, поправляя локон, - ты все тот же сумасшедший, все тот же (продолжала она шепотом), который своим безумным учением чуть не...
– она не договорила.

– А что?.. ты забыла его?..
– спросил Виталин полушутя, полугрустно.

– Забывается все, хотя грустно и горько, - отвечала она, задумчиво и склонив голову.

– А я тогда любил тебя, любил сильней, чем он, хотя не так порывисто.

– И говорил все о нем и умолял за него?

– Ты его любила?

– Да, и его и тебя, почти равно.

Виталин задумчиво взглянул на нее и потом прошептал почти про себя: "Быть может, его я любил тогда больше, чем тебя, больше, чем себя. Но что прошло, прошло, - продолжал он громко, - давно ли?..".

Карета остановилась перед одним из домов Малой Морской. Начатая речь осталась без окончания. Лакей отворил дверцы, спустил подножку... красавица выпорхнула и была уже на лестнице, когда Виталин только что вышел из кареты.

– За мною, - сказала она ему.
– Иван, отпусти карету и вели приезжать завтра.

Виталин последовал за нею и остановился только, когда она дернула за звонок отделанной под карельскую березу двери, в третьем этаже.

Им отперла старушка в трауре и белом чепце и с удивлением взглянула на гостя.

– Анна Игнатьевна, Анна Игнатьевна, - вскричала она, - поскорее кофе, я иззябла, - и вслед за этим бросила на стоявший в передней комнате маленький комод свой роскошный салоп и побежала далее. Виталин за нею.

Анна Игнатьевна покачала ей вслед головою, свернула бережно салоп, повесила на крючок пальто гостя и ушла в боковую дверь.

Квартира нашей артистки была просто чиста и опрятна, но вкус женщины в размещении всего, какой-то стройный беспорядок сделали из нее изящную квартиру. Она состояла из четырех комнат: передней, кухни, в которую ушла Анна Игнатьевна, приемной, где стоял в углу тишверовский рояль и как-то комфортабельно была расставлена немногочисленная мебель, и спальни, заменявшей и уборную.

Виталин сел на диван, стоявший у стены. Хозяйка скидала с себя перед трюмо в спальне шляпку и боа...

Перед диваном стоял рабочий столик и на нем лежала рукопись. При первом взгляде на эту рукопись по бледным губам Виталина пробежала ироническая улыбка.

– Послушай, какая у меня роль теперь будет!
– сказала она, входя в приемную в одном уже платье, которое выказывало всю стройность ее стана.

– Что же?
– отвечал он, перевертывая страницы рукописи.
– Роль в самом деле недурна.

– Недурна?.. Но ты не знаешь этой драмы!

– Я?
– Он захохотал самым искренним смехом...
– Помилуй, когда она моя и когда она мне вот где села, - прибавил он, показывая на шею, благодаря...
– он не договорил.

– И это твоя драма?
– спросила она с каким-то детским восторгом и сложивши руки.

– Моя, точно так же, как это шитье твое, - отвечал он взявши какую-то бисерную работу.

– Ах, не трогай, пожалуйста, ты мне все перепутаешь... Послушай же, продолжала она, садясь подле него и положивши на его плечо руку, - тебя ждет слава, Арсений, слышал ли?.. тебя ждет слава, тебя ждут рукоплескания...

– Отдаю их тебе, если они будут. Ты думаешь, нужна мне твоя слава, ребенок, - отвечал он, играя ее локонами.

– Слава, рукоплескания!
– возразила ему она с неистовым восторгом.
– О нет, ты лжешь на себя, ты любишь славу, ты должен любить славу - ты гений.

– Гений! Наталья, Наталья, ты, верно, уж давно привыкла к этому слову. Но что мне за дело, - продолжал он с печальною улыбкою, - гений я или нет. Думаешь ли ты, что этого названия, что уверенности в этом названии станет добиваться человек, который много жил, чтобы думать о самом себе. О нет, продолжал он, приподнявшись и пройдя два раза по комнате, - о нет, я не хочу твоей славы, я не хочу названия гения - и вовсе не из отвратительно-ложной скромности: нет, я вовсе не скромен, я знаю себе цену. Это, - сказал он, остановись перед нею и тоном совершенно холодным, взявши свою рукопись, это - гадость страшная, гадость, от которой мне придется краснеть, но от того-то, что я краснею за нее, находят на меня минуты сатанинской гордости, сознание огромной силы в себе самом... И между тем, сознавая эту силу, клянусь тебе моею совестью, - я не хочу названия гения, я не хочу славы.

– Чего же ты хочешь?
– спросила она, смотря на него с изумлением.

– Вот видишь ли, - начал он...
– Так многое я ненавижу фанатическою ненавистью, так много я люблю безумною любовью. Так много есть такого, что хотел бы я пригвоздить к позорному столбу, с чем я обрек себя бороться до истощения сил, потому что от ложного уважения к этому страдаю я сам по-пустому многие, долгие годы, и верно страдает много безумцев, и нужно мне очень, чтобы меня наградили за это славою или позором? Только бы поняли, только бы один из страдающих братьев нашел в моих созданиях оправдание самого себя, своей борьбы, своих страданий.

Она глядела на него грустно, как глядят на сумасшедшего.

– Мои слова странны, не правда ли, - продолжал он с печальною улыбкою, - но этим словам, дитя мое, я продал всю жизнь, но все то, за что считали меня безумным, было служение этим словам, этим верованиям... Было время, когда и я встретил бы подобные слова в устах другого недоверием и иронией. Тогда я был счастлив, тогда я был молод, тогда я видел только себя в божьем мире и не верил, чтобы кому-нибудь, было какое-нибудь дело до других. Но я кончил жить для себя, кончил с тех пор, конечно, когда уже у меня не осталось ничего, чем бы я мог жить для себя!.. И с этих пор я живу одною ненавистью к прошедшему, одною любовью к будущему.

Глаза Виталина блистали фосфорическим блеском, на щеках его выступил болезненный румянец.

– Пророк, пророк, - вскричала Наталья, снова складывая руки.

– Да, пророк, если ты хочешь, только, бога ради, не гений, - отвечал он, садясь подле нее и проведши рукою по лбу.
– Но оставим это.... когда идет моя драма?

– В среду после Нового года.

– Я должен еще говорить с тобою о твоей роли.

– Хорошо... Но послушай, ты нынче у меня весь день?

– Пожалуй, когда это можно.

– Отчего же нельзя?

– Qu'en dira-t-on? {А что будут болтать? (франц.).}

– Боже мой! из-за "qu'en dira-t-on" мы не виделись пять лет, - отвечала Наталья, - теперь я свободна, теперь я артистка, - прибавила она с чувством гордой самоуверенности, - и он опять с своим "qu'en dira-t-on".

– А кто тебе дал право пренебрегать мнением общества именно потому только, что ты артистка?

– Право? я взяла его сама, я не ужилась с обществом и отвергла его. Виталин не мог удержаться от улыбки, потому что, хотя и верил в женщину вообще, но в каждой из них, взятой порознь, имел привычку уверяться только после долгих наблюдений.