Человек у руля

Например, моя подруга Мелоди обычно пишет без ошибок, но некоторые буквы просто пропускает, а Крошка Джек, который, по словам его учительницы, «не по годам грамотен», тоже иногда пропускает буквы. Ведь слово это употребляется лишь в свой сезон, и, следовательно, мы не практикуемся в его написании круглогодично, как с другими, несезонными, словами, вроде «проживание» или «гиппопотам».

И вот этот жалкий идиот викарий твердит, что писать Xmas оскорбительно для Иисуса. А по мне, так вовсе это никакое не оскорбление, а проявление здравого смысла, и странно, чего это викарий стонет об оскорблении Иисуса, а не рассказывает о чуде его рождения и тому подобном.

С того дня я пишу исключительно Xmas. Стараюсь никогда не писать это слово полностью. Я даже говорю Xmas. Не чтобы оскорбить Иисуса, а в память об этом жалком идиоте викарии.

Xmas Xmas Xmas.

И, честно говоря, в тому времени Xmas– Дед уже стал для меня более важной фигурой, чем Иисус. Это никак не было связано с написанием Рождества, и даже если бы я писала это слово как Christmas, Xmas– Дед все равно интересовал бы меня больше. Дело в том, что в ночь на Рождество 1968 года, когда родители еще были женаты и мы жили в городе, я услышала, как его сани заскрежетали на крыше нашего дома.

Меня разбудил глухой шум, с которым сани приземлились на крыше, и я услышала позвякивание бубенцов, раздававшееся, когда олени нетерпеливо мотали головами. Никакая радость с тех пор не могла сравниться с той, что я испытала, когда услышала, как громыхает черепица под его тяжелыми сапогами, пока он идет к дымоходу. Я не рассчитывала увидеть его, я даже не хотела увидеть его, уже одно то, что я его слышала, было самым настоящим волшебством. Сейчас я думаю, что если бы я услышала, что на мой дом или рядом с ним сошел Иисус, я бы тоже почувствовала восторг, но на наш дом приземлился не Иисус, а Xmas– Дед, а личные встречи производят сильное впечатление.

На следующее утро (Xmas– утро 1968 года), сидя в родительской кровати под балдахином, я рассказала, что слышала сани Xmas– Деда.

– Ночью я слышала, как на нашу крышу приземлился Xmas– Дед, – сказала я, обращаясь в основном к маме.

– Ты вроде бы этому не особо рада, – сказала она.

– Я просто боюсь, что ничего лучше этого со мной не произойдет, – ответила я, – что лучшее уже случилось.

– Обещаю, что будут события и получше, – сказала мама.

– Но что может быть лучше? – спросила я.

И тут вошел наш биологический отец и опустил на кровать красно-белую коробку. И не успели мы начать ее распаковывать, как из коробки высунул голову щенок (это была Дебби), и я думаю, что ее появление должно было стать лучше Xmas– Деда, и отчасти так и было, а отчасти нет.

В тот год, когда мы впервые встречали Xmas в деревне, возникла спорная ситуация касательно того, кто будет представлять Xmas– Деда на ярмарке. В последние два года эту роль исполнял мистер Лонглейди, бухгалтер-пчеловод, сменивший на этом посту мистера Ломакса, кандидата от Либеральной партии, которого вывела из строя болезнь, из-за нее он не мог сидеть на стуле в зале церковных собраний достаточно продолжительное время, как того требовала роль. Но в этом году мистер Ломакс был готов снова вступить в должность, он согласовал свое возвращение с викарием и выговорил стул поудобнее.

Моей семье не хотелось идти на деревенскую Xmas– ярмарку и стоять в очереди, чтобы получить апельсин из рук кандидата от Либеральной партии, – отчасти потому, что он видел отрывок из маминой пьесы, а отчасти потому, что в нас еще были живы воспоминания о потрясающем вертепе в универмаге «Фенуик» в Лестере. На Xmas «Фенуик» превращался в сказку, витрины там оформляли распрекрасно, и повсюду звучала традиционная музыка. А пробираясь к Xmas– Деду, можно было понюхать одеколон и посмотреть на аккуратно сложенные шерстяные шарфы. Да и сам Xmas– Дед был настоящим, не то что кандидат от Либеральной партии, под бородой которого скрывалось больное горло.

Поэтому в результате семейного обсуждения мы приняли решение отправиться в «Фенуик», пусть ради этого нам придется проехать тридцать миль, долго стоять в очереди и, возможно, вытерпеть различные спонтанные выходки мамы.

На что мы не рассчитывали, так это на то, что мама заедет на улицу, где мы раньше жили, и припаркуется прямо напротив ворот в форме арки нашего прежнего дома. Но именно так она и поступила. И мы увидели елку на привычном месте в великолепном эркерном окне.

Мама заглушила двигатель, и, понимая, что мы здесь задержимся на какое-то время, я позволила себе посмотреть на крышу, где Xmas– Дед, видимо, припарковал свои сани, прямо над моей комнатой – моей бывшей комнатой, – три года назад. И, хотя это и было очень глупо, я попыталась снова пережить этот момент. Когда я только услышала сани Xmas– Деда, я установила для себя правило не вспоминать об этом событии слишком часто, чтобы чувство не притупилось, но в тот вечер, глядя вверх, я поняла, что чувство слишком притупилось.

– Помните, как вы здесь жили? – спросила мама, выдыхая дым сквозь ноздри.

Впервые в жизни мне захотелось ответить саркастически, но вместо этого я сказала «да, а ты?», и она все равно решила, что это саркастический ответ, и осуждающе на меня посмотрела.

– Давайте же зайдем к миссис Вандербас, – сказала сестра.

– И Миллуордам, – добавила я.

Но маме не хватило духу. Она была недостаточно счастлива, и они бы увидели, что сейчас она куда менее счастлива. Что сейчас она уже не та женщина, какой была, когда мы жили здесь в окружении приятных людей. Городских жителей, которые и сами все не без греха и не так сильно придираются к другим.

И миссис Вандербас, будучи голландкой, сказала бы без страха и упрека: «Элииизабет, что же ты с собой сделала, ты такая худая, такая измученная, о боже, тебе нужно выбираться из этой ужасной деревни». И так далее, а симпатичные Миллуорды сказали бы: «Ты великолепно выглядишь, деревенский воздух явно пошел тебе на пользу», и это было бы еще хуже.

– А помните, как я услышала, что на крышу приземлился Xmas– Дед? – спросила я со смехом.

– О да, – ответила мама, – но это просто антенна упала и била по черепице.

– Ага, – сказала сестра.

– Я знаю, – сказала я, хотя я не знала.

Позже в «Фенуике» мама оставила нас стоять в очереди к Xmas– Деду, а сама отправилась за какими-то таинственными покупками, и когда мы уже приблизились к началу очереди, я поняла, что не смогу зайти в грот, и предоставила сестре и Джеку встретиться с Xmas– Дедом без меня.

Это был не настоящий Xmas– Дед – я ведь знала, что его не существует, знала уже некоторое время. И теперь я вдобавок узнала, что самого прекрасного, самого интересного события в моей жизни на самом деле не было, я просто придумала его и крепко за него держалась.

Я сидела на мухоморе у входа в грот и наслаждалась, представляя, как телевизионная антенна колошматится о крышу. Старое воспоминание обрело новое значение, и, решив, что у меня есть примерно пять минут, я пошла разглядывать перчатки.

6

Мы любили бродить по меже. За долгие годы под ногами, колесами телег и автомобилей фермеров образовалась целая паутина из узких тропок. Межа была достаточно широкой даже для трактора, идеально подходила для пони или гуляющих детей и тянулась вдоль чарующего туннеля, образованного деревьями и кустарниками, из которых стремительно выскакивали и бросались наутек разные существа. Нам нравилось играть в канавах, по которым текли ручейки, а поскольку сестра любила фермы и все связанное с фермами, мы заглядывали на скотный двор и в загончики для скота, где часто можно было увидеть детенышей.