Черемош (сборник)

Ну а то, что сидел, – так ведь вышел. Нечего штемпель искать. Известно: кто в тюрьме не бывал, тот правды не знает.

А я самый младший в нашей бражке. Самый вольный. В смысле – вечный холостяк.

Начальство гаражное одно умеет: клевать по черепу. Как мы пьем – знают, а как поем – им без интереса. Гордиться бы должны, а не шпынять заборными словами. На это я и сам горазд.

Хлопцы меня подначивают:

– Ты, Федор, от скромности не помрешь. Особо – с таким голосом.

Голос и вправду крепкий, не жалуюсь, менять не буду.

Вот только фамилия немного подвела. Куда денешься, – привык… Фамилия простая, запомнить нетрудно – Бесфамильный. Подобрали, значит, на вокзале, принесли в дом малютки, и на мне среди тряпья – ни записки, ни креста… Тра-та-та…

Как мы поем

Не веришь? – Приходи.

У нас вход безбилетный.

Федор Бесфамильный

Себя нахваливать, конечно, зазорно. Но и умолчать – невмоготу. Жаль: никто доброго слова не скажет. Нас только Стефка слышит, и то – с поджатыми губами.

Один раз видел, как она расчувствовалась, – по радио играли:

Мишка, Мишка, где твоя улыбка…Самая жестокая ошибка,В том, что ты уходишь от меня…

Стефка зашмыгала носом и юркнула на кухню по неизвестной причине.

Но это не разговор для темы.

У Тикана, помимо Стефки, не все ладно и с ушами. Бог силой одарил, а на слух – поскупился.

Петро поет, вернее – гундосит втихаря. Главное, чтоб не слышно было. Он не виноват: у него на все песни один мотив.

Так что мы песню держим только в три голоса. И поем не под выпивку – под настроение. Вначале, понятно, возьмем стопарик-другой для разогрева, чтоб слова не спотыкались на ходу, не хлюпали по лужам. А как снежинки – плавно…

Это Сашка научил правильно петь:

– Ворон – горло дерет, далеко оглашает, но удовольствие, наверно, только вороне. А у малиновки голосок слабый, с дрожью, будто звоночки сеет в воздухе – заслушаешься. Зовут ее еще – зарянка. Утренней заре радуется…

Обычно Сашка первым начинает. Голос хрипловатый, с непонятной трещинкой внутри. Он даже не поет, а проговаривает зачин:

Снова… замерло… все… до рассвета…Дверь не скрипнет… не вспыхнет огонь…

В этот момент Вася Бойчук подключается – по-бабьи жалостно, протяжно:

Только слышно – на улице где-тоОдинокая бродит гармонь.

Тут я примыкаю к повтору – в треть силы, чтоб не заглушить дружков.

И комнату сразу до самого потолка заполняет ладный напев: задумчивый, гибкий, как огонек свечи.

Рiдна мати моя,Ти ночей не доспала…

Тикан замолкает, упирает в ладонь тяжелую волохатую голову, прячет от всех глаза.

И Стефка любит про «рушник вышиванний». Она даже перестает копошиться на кухне, придерживает Андрюшку возле себя, чтоб не егозил и тоже слушал.

Я вiзьму той рушник,Простелю наче долю,В тихим шелестi трав,В щебетаннi дiбров…

А песни ведут дальше, по каким-то забытым закоулкам прежней жизни: словно напоминают – ты уже был здесь, и было хорошо. Не жалей…

Не жалею, не зову, не плачу,Все пройдет, как с белых яблонь дым…

От таких слов, кто понимает, в человеке самые светлые чувства растут. Будто крылья расправляют. Хочется высоты, полета…

Летят утки… Летят уткиИ два гуся…

Раскладушка

Меня два раза вешали. Значит, заслужил. Не каждого на доску почета всунут. А родная жена посылает на все русские буквы и дробит на мелкие части… Это как?..

Петро Тикан

Одно слово: пустяковина. Шелуха на ветру. Говорить не о чем. А Тикан, между прочим, из-за такой чепухи вторую неделю на раскладушке припухает.

Утром встаешь с этой конструкции, бока ноют, голову не повернуть, в затылке что-то лишнее. Чувствуешь себя – будто вытащили из гроба, а зачем – неизвестно. Не жизнь, а оскомина.

Конечно, сам виноват: дверь в ванной забыл замкнуть, недоглядел. Должен был помнить – у Стефки собачий нюх, натура дикая, ее только к чирьям прикладывать.

Тикан мог бы окоротить, но он молчит, как черепаха. По причине – рыльце не без греха…

C кем не случается? Закон природы: живой живое ищет. Не каплун, не холощеный. И наказывать человека раскладушкой, конечно, полное безглуздье. [15]

В тот день выехал Тикан из города. Обычный рейс: туда-сюда и обратно. За Стороженцом снял на дороге клевую деваху, чтоб не скучать. Шутки сыпал с намеками, – хохочет. Брошку на кофточке погладил, – хохочет. В подходящем месте свернули в ближний лес, на часок, может, чуть больше. Познакомились, значит. Всего ничего, воробьи дела.

15

Бестолковщина.

А когда вернулся в гараж – вдруг у него в мозгах треволненье. Кто ее знает, голубоглазую мадам, еще наградит… Принесешь домой заразу, Стефка чикаться не будет, сама прикончит.

Сроду такие мысли не возникали, а тут аж яйцо заекало. Решил профилактику сделать, чтоб никаких сомнений в смысле здоровья.

Сашка Долинский посоветовал: в солярку окунуть.

– Или, – говорит, – бензином обработай. Огонь – самая надежная дезинфекция.

Долинскому – хаханьки, шутило конопатый, а тут вопрос решать надо: солярка – вещь слабосильная против серьезной хворобы, а Тикан не признает половинной меры, характер рисковый: давить – так до упора.

Пристроился в закутке, за машиной. Перекрестился, как положено, против порчи. Стянул портки и осторожно обработал мазутом свои причиндалы. Бочка с мазутом рядом стояла.

Понятно, гудроном бы лучше, на нем дорога держится, но где его найдешь к нужному моменту. А мазут вот он, государственный, черпай сколько хочешь.

Тикан густо накладывал, не жалел, чтоб любая микроба задохлась.

Домой пришел враскорячку, страдая от неудобства, зато, можно сказать, с легкой душой. Весь калым, до копейки, Стефке отстегнул, малого Андрюшку шоколадкой порадовал. Гуляй, народ!