Через бури

Мимо нас проехал великолепный царь автомашин — новый дешевый общедоступный «форд».

Перед советским павильоном мы наскоро заглянули к соседям во французский и английский павильоны.

Признаться, я был несколько смущен, стоя перед портретами классиков французской литературы и увидев в их числе Ивана Сергеевича Тургенева.

Англичане целую стену отвели гербам своих лордов, очевидно, считая, что в «Мире завтра» они будут играть ту же роль, как и вчера. Приглядевшись к изощренной геральдике прошлых веков, я заинтересовался черным щитом с белым человеческим черепом над скрещенными костями. Захотелось узнать, какой знатной фамилии принадлежат эти устрашающие символы. Удивлению моему не было границ, оказывается, это герб Исаака Ньютона, величайшего ученого не только Англии. И невольно вспомнились студенческие годы и блистательная лекция профессора Василия Ивановича Шумилова по исчислению бесконечно малых, когда он привел переписку между Ньютоном и другим корифеем науки, Лейбницем, оспаривавшими друг у друга открытие дифференциального и интегрального исчислений, задолго до них примененных в юридической практике Великим математиком Франции Пьером ферма. Но о нем во французском павильоне не вспомнили, хотя в «Мире завтра» великая теорема Ферма, по мнению маститых математиков, вряд ли будет доказана.

Полные впечатлений от обозрения Всемирной рекламы вещей, сегодня сделанных, но еще не проданных, мы подошли к центральному пилону подковообразного мраморного здания советского павильона. Широкая мраморная лестница вела к дворцовым входным дверям, откуда вышла группа посетителей, остановясь около пилона. Красномраморный, он уходил высоко вверх, где стальная фигура рабочего, выполненная скульптором Андреевым, подняла в вытянутой руке красную звезду, сверкавшую в лучах заходящего солнца.

— На сколько футов они подняли свою куклу? — спросил элегантный джентльмен, жующий конец потухшей сигары.

— Я не знаю точно, насколько, — ответил ему худощавый человек с остренькой бородкой, чуть наклонившийся как бы в стремлении вперед, — но достаточно, чтобы их звезда была выше всех флагов выставки.

— Это возмутительно! — выплюнул недожеванную сигару элегантный джентльмен. — Мало того, что им дали здесь место для пропаганды, они еще позорят наши флаги, поставив выше свою звезду.

— Согласитесь, сэр, что у них были на то основания. В других павильонах нам показывали, что у них сегодня продано и что непременно надо продать завтра, ибо деньги диктуют все. Хотите ли вы учиться, лечиться или даже умереть — за все надо платить, а мы только что убедились, что у обладателей слишком высоко поднятой звезды в их стране почти бесплатное жилье и полностью бесплатное лечение и образование. Более того, среднее образование даже обязательно для всех. Согласитесь, если б в вашей благословенной стране наступило такое завтра, оно было бы счастливым будущим.

— О, мистер Рерих, вы великий художник и ученый, но вы вслепую превозносите свою родину, закрывая глаза на творимые там зверства.

— Если не ошибаюсь, вы католик, сэр. И не отказались от христианства из-за испанской инквизиции или охоты на ведьм, или костров, на которых заживо сжигали католики Жанну д'Арк и Джордано Бруно под флагом христианства, во имя спасения их душ. История все поставит на свои места, но осуществленную мечту о «завтра» мы только что видели в этом павильоне, под этой звездой. Если вам не нравится ее высота, то ваш пилон выше. Поднимите там американский флаг на много футов выше рабочего со звездой.

Мистер Бронкс сразу понял, насколько интересен мне этот разговор и тихо переводил фразу за фразой.

Поверь мне, Костя. Я мысленно застенографировал диалог и воспроизвожу его почти так, как говорилось.

— Вы — русский, мистер Рерих, — сказал американец, доставая новую сигару, откусывая ее кончик и сплевывая его на мраморный пол. — А все русские — шахматисты. Так вот, легче дать мат вражескому королю на середине доски одной фигурой, чем внедрить завтра в Америке показанную нам утопию.

— Неудачный пример, сэр. Я много путешествовал по Гималаям в поисках Шамбалы. На одной из встреч странник-мудрец показал мне, как единственный слон матует в середине доски окруженного своими фигурами черного короля. Так что не зарекайтесь от такого завтрашнего дня Америки, где лечиться, учиться и жить в домах будут бесплатно.

Американец выпустил клуб дыма. Их прервал цокот копыт. Я оглянулся и увидел седого человека в открытой коляске, сопровождаемого конным эскортом.

— Мистер президент! — воскликнул американец, шарахаясь в сторону.

— Рузвельт! — тихо подтвердил мистер Бронск, увлекая меня вверх по лестнице.

Коляска остановилась, и Рузвельт рассматривал вознесенную пилоном статую рабочего со звездой в руке. Через минуту по знаку президента коляска тронулась, и цокот копыт сопровождения замер вдали.

Рузвельт не вошел в павильон, но словно на смену ему к лестнице плавно подкатил открытый «роллс-ройс» с почтенным военным в парадном мундире с позолотой.

— Клянусь, это английский король Георг VI, — взволнованно произнес мистер Бронкс. — Кто же еще может так разъезжать по выставке в «роллс-ройсе».

Английский монарх, как и Рузвельт, ограничился внешним осмотром павильона и уехал.

— Столько встреч за один день! И все как зритель! — обескуражено сказал я, и увидел спускающегося Рериха.

Решение пришло ко мне мгновенно. Я догнал Рериха со словами:

— Извините Николай Константинович! Позвольте пожать вам руку от имени СССР, где гордятся вами. Я передам вашу оценку нашей экспозиции.

— Правда — она всегда правда. Рад видеть соотечественника, рад, что у вас работают рудовозы, но как вы его модель катаете без проводов и контактов? И в этом у вас волшебная сила, как и в объединении народов царской России.

— Какая это волшебная сила! Просто бегущее магнитное поле.

— Ну, друг мой, это для меня вроде чернокнижия.

— А мат одним слоном на середине доски — не чернокнижие?

— Шахматист?

— Шахматный композитор.

— Вот и составьте такой этюд. Я же видел.

— Я посвящу его вам.

Из павильона доносился могучий и в то же время мягкий, чарующий бас Поля Робсона:

Полюшко-поле, Ой да ты широко поле! Ехали по полю ге-ро-о-и… Красной Армии ге-ро-и…

Он пел по-русски без акцента, но с особым робсоновским выражением, и слова обретали зрительный образ широкого простора — и вереницы всадников со знаменем впереди.

Джим, как просил называть себя мистер Бронкс, заторопил меня:

— Пойдемте, Алэк, к фонтанам. Оттуда лучше будет видно фейерверк по случаю отправки «бомбы времени», открытия выставки и близкого конца работы бедолаги Джима Бронкса…

Подсвеченные фонтаны били по обе стороны длинного водоема. Откуда-то, будто из струй, раздавалась прекрасная классическая музыка.

Орудийный залп на миг заглушил ее. Вверх взвились огнехвостые кометы и рассыпались в небе причудливыми фигурами огней, рисующих на черном фоне то разлетающиеся созвездия, то вращающиеся колеса, то спирали приблизившихся галактик. Каждый взлет отражался на нашей звезде в руке рабочего. Она словно вспыхивала мягким сиянием над павильоном завтрашнего дня.

Выставка заработала, наш павильон закончен, и моя работа пришла к концу, пора возвращаться.

На этом пока кончаю письмо. Боюсь, что следующее будет уже не из Америки. Жму дружескую лапу. Твой старче Саша».