Через тысячу лет

— У меня рак. Он образовался в почках и гортани. Про это я не сказал никому, потому что мама все принимает близко к сердцу. Да к тому же, у нее больное сердце. И к тебе просьба: пусть этот разговор останется между нами. Я пришел к окончательному решению. Поеду в Ашхабад. Маме и другим скажу, что еду на курорт. А там... что будет, то и будет. Если я скажу своим учителям про свое состояние, они найдут способ, чтобы успокоить мать, я желаю только одного: мама не должна знать, что я умер. Вот это мое последнее желание и просьба к живым.

Они помолчали.

— Когда ты собираешься ехать? — спросила Аннабег Курбанова, пряча в уголке цветастого платка с кистями черные изогнутые брови и повлажневшие карие глаза, и зябко вздрогнула.

— У меня уже есть билет на завтрашний самолет. — Я приеду провожать тебя с учениками.

— Нет. На аэродром поеду один. Так будет лучше. Только ты сейчас сходи к нам и расскажи маме, что я еду на курорт. Скажи, что прислали специально для меня путевку. Вобщем, ты ее подготовь к этой новости и объясни, что я должен уехать. И Аширу скажи точно го же.

Ялкаб, опираясь руками о стол, хотел встать, чтобы проводить Аннабег Курбанову, но в этот момент вошла, приоткрыв дверь, медсестра. Она протянула голубой конверт Ялкабу:

— Ялкаб Пальванович, вам1 И знаете, от кого и откуда? Из Ашахабада, от самого Нурмурадова! — сказала она и, улыбаясь, вышла.

Ялкаб. застыв на месте, перечитывал несколько раз письмо. Затем, разгладив согнутые места, протянул его Аннабег Курбановой и негромко произнес:

— Это не только мне, тут, между прочим, н для тебя есть кое-что.

Содержание письма профессора было такое:

«Уважаемый Ялкаб Пальванович!

Как сообщалось в газетах, Урх поправился. Сердцебиение и кровяное давление — нормальные. Теперь он с точки зрения медицины спасен и даже, берусь утверждать, огражден от разных случайностей. В борьбе за жизнь Урха мы, ученые, приобрели очень ценные научные факты. И теперь мы решили передать эти факты гласности, проведя в четверг в клубе Туркменского Государственного медицинского института конференцию. В этой конференции будет участвовать и академик Александр Иванович Павлов.

Ученый Совет мединститута просит принять участие в конференции тебя и Аннабег Курбанову».

— Ты, конечно, поедешь? Ялкаб поднял глаза.

— Обязательно поеду. Остальное, посмотрим.

— Я верю в талант Александра Ивановича, верю острому ножу Нурмурадова, они спасут тебя от твоего недуга, — сказала убежденно Аннабег.

— Возможно, — неопределенно ответил Ялкаб. — Все зависит от того, в какой стадии Мое заболевание.

* * *

Тысячу лет пролежал на грани небытия замерзший мозг, поэтому он сразу не может восстановиться.

Сон Урха длился долгое время. Медсестра каждый день по три раза переворачивала его с одного бока на Другой.

Павлов с Нурмурадовым пришли на очередной осмотр больного. Они сделали вывод, что хотя он медленно просыпается ото сна, но уже скоро пробудится. Мускулы на ногах и руках Урха окрепли. Учащенное дыхание изменилось, стало медленнее и глубже, иногда он только тихо стонал.

Два ученых, переглянувшись друг с другом, вышли в соседнюю комнату.

— Наш больной скоро проснется. Если мы будем сидеть сложа руки, то можем попасть впросак, — проговорил многозначительно Александр Иванович,

Нурмурадов промолчал и начал ходить по маленькому кабинету взад и вперед. Приподняв занавес, он стал наблюдать за машинами, которые одна за другой стремительно проносились по улице.

— Александр, я понимаю, что ты хочешь сказать. Вот возьми, например, меня. Когда впервые в нашем селе появился трактор, я от испуга не мог найти себе место, где можно было спрятаться. От гула, который он издавал, у меня в груди чуть сердце не лопнуло. И это я, человек двадцатого века. А Урх ведь человек десятого века.

— Совершенно верно, — сказал Александр Иванович и настолько сильно нажал карандаш об стол, что сломался грифель.

— Надо выбрать на окраине города безлюдное, садовое место, чтобы Урх там жил и поправлялся. Это место и дом должны ему напоминать хотя бы приблизительно его далекое время.

— Верно. Если он проснется, находясь здесь, то может сразу погибнуть от шока.

— Надо будет решить эту задачу на завтрашнем собрании.

В зале заседаний Туркменской Академии наук открылось большое совещание. На нем собрались видные деятели науки и искусства, ответственные работники республики.

На собрании обсуждался вопрос о методе лечения Урха, о том, как после пробуждения приобщить его к современному обществу.

Все выступившие в своих сообщениях особенно подчеркивали редкий и ценный вклад Урха в науку и высказывали свое мнение о том, как в дальнейшем сохранить его здоровье. Этот вопрос оказался спорным. На собрании выдвинули два метода, каждая сторона хотела оставить в силе свое предложение.

Первое предложение: Урх — человек, перелетевший из десятого века в двадцатый, такой случай в природе не повторяется дважды. Поэтому за ним нужно особенное наблюдение, и дом, где он будет жить, надо строго охранять, чтобы никто не мог потревожить его покой.

Когда зачитывалось это предложение, Чары Нурмурадов посмотрел на своего коллегу и увидел, как посерело лицо Александра Ивановича Павлова, как он нервно вздрагивал. Но как бы его, Нурмурадова не возмущало предложение противной стороны, он решил выслушать до конца их аргументы, поэтому сидел и молчал. Когда Чары дали слово, он сказал так:

— Мы не можем согласиться е таким решением. Вы представьте не только Урха, но и тех, кто будет с ним работать. Это просто уму непостижимое решение! Что это за предложение, разве можно жить под охраной? В таких условиях даже животные и птицы не могут жить!

— Некоторые из вас склонны усомниться в уме Урха. Но не забывайте, товарищи, что он современник Омара Хайяма, который многих людей учит уму-разуму и теперь, на исходе 20-го века, и который будет многие века уважаем народом.

Кто-то крикнул с места:

— Урх — не Хайям!

— Может быть, — спокойно парировал Чары Нурмурадов. — Хотя это и не исключено. Но, как бы то ни было, все же он человек. И поэтому держать его под стражей нам совесть не позволит. Стража ведь бывает двух видов: первый вид — почетный, второй вид—для преступников. А потом, как объяснить Урху, что мы можем приставить к нему почетный караул? Это не выйдет! Окружить стражей свободного человека мы не можем. Какую бы жертву не пришлось принести, жизнь его должна проходить в естественных условиях. Мы его должны не стражей держать, а прийти к нему с открытой человеческой душой, добротой и вниманием. Товарищи, наше предложение заключается в этом, и только в этом!..