Ненасытное тело, вьющееся, час за часомИщущее соприкосновений, движений, ласк;День за днем. Груди, боящиеся потеряться;Бедра, боящиеся остаться одни. Лицемеришь?Засыпаешь. Ты не показываешь себя, тебеНе до этого. Не играешь в словесные игры,Зачем они тебе? Сегодня мы уже общались,Да и говорить проще так, без лицемерия.Постель за постелью, но что тебе до того.Ты лжешь, но не обманываешь; развеПравду ты ищешь в чужих телах, а ониВ тебе? Сегодня утром был кто-то другой.От твоих сестер видел хорошее и плохое.От высокоморальных – плохое. Рядом?
Клен
«Наверное,
нам не стоит друг друга обманывать»,Ты сказала, прижавшись щекой, «Разве так плохо,Что наши интересы сошлись, и разве так стыдно,Разложить их на подушке, как карты мира». «Быть —Значит хотеть, хотеть – значит действовать». «НетИнтереса, нет будущего». Или я придумал эти словаЗа тебя? Тебя так учили, раскладывая перед глазамиКарты будущего: козыри, девятки, меченые рубашки.«Как я могу тебя любить?», спрашивал я себя тогда,Выученную к расчету, взвешивающую и скрытную.Ведь так отчетливо помнил огни души, высокие слова,Захватывающие и страшные. «Как же я любил тебя?»Но рты красивых слов смылись в провалы прошлого;А ты все еще звонишь и спрашиваешь, «Ну как, блин?»
Ольха
Поступь быстрая, неустойчивая, незнающаяРыжие волосы разбросаны, широких скул поверх,Дыхание сильное, глубокая грудь в полнотуВоздуха, слов потоком живым, переполненным.Страсть с перепадами в застенчивость, депрессияСчастья. Ты живешь в мире, где птицы поют хорами,Где дома говорят, небеса полны травою, а людиПолны абсурдом. Глядя на них, ты веришь в лучшее,Видя худшее. В нищете ты смеешься. Среди кипарисовПлачешь. Пьяная среди трезвых, не понимающая в людях,Мечтающая в мире желаний и планов, ты живая средиМертвых. Твое тело – жертва в одиночестве и в радости.Протяни мне руку, не спрашивая, венами вверх,Я хотел бы помнить тебя такой, какой ты сама забудешь.
Лавр
Я спросил тебя, где здесь вход на вокзал иКассы. Ты хотела пойти со мной показать их,Чтобы я не потерялся один на чужом вокзале.Мне стало неловко; разумеется, я отказался.Тонкий профиль гречанки, о твои глаза, светлыйИ чуть надменный взгляд. Небольшой чемодан,Я предложил его донести. Но ты отказалась.«Поезд на Салоники отбывает через две минуты».«Я еду в Салоники», сказала ты, «Здесь я учусь».«У вас там семья?» Ты кивнула. «Когда-то тамЖила очень большая семья, а потом стала совсемМаленькая. Вы, европейцы, знаете, как это бывает».«Мне тоже в Салоники», закричал я закрытой кассе,«Мой поезд уходит в Салоники». Тогда и ежедневно.
Сирень
Через волны времени, разбивающиеся о скалы утраты,Сквозь зеленеющие поля, полные весенним ветром,И осенний снег на лугах, спускающийся к речнойВоде, беззвучно бьющейся в водоворотах, горечь тумана,Я вслушиваюсь в твой голос, пытаюсь услышать тамЗа провалом памяти, где его не коснутся, почему жеНе коснуться голоса, не протянуть руки, не прижатьРуки к его волосам? Бейся душа цветом сирени.Тот лжет себе, кто не знает затуманенной горечи утраты,Давящей пропасти необратимого, жгущего дыханияНесбывшегося. Ты там, время, за которое не заглянуть,Сквозь которое не выдохнуть – вода, луг, поле, скала.Кто же стоит на рубце времени, на этом краю памяти?Мне нет дела, кем ты стала по эту сторону прошедшего.
Сосна
Ты помнишь, как дрожал замерзший Инд,И как светилось южное сиянье?Как в облаках, призывно-голубым,Горели осень, страх и тьма без покаянья?Обледенелый ветер бился через сталь,Звенели стекла, снег кружился над обрывом,И на губах еще мерцал тибетский чайСо вкусом поцелуев, неба и крапивы.Обледенелое шоссе ветвилось через свет,Там, где земля и небо сходятся на тонкойГрани звука, где шум души и вечности ответДругу другу откликаются холодным стуком.Ты помнишь времени застывшие шаги?Ты
их забыла, ты права, должна была забыть.
Береза
Светлый неба разлет, эркеры, фонари.Праздничный невский лед, солнце и свет земли;Горестный невский лед, серый туман и пурга.Краем ты не пройдешь, обочина не дорога.Встретимся у метро. А где? Внизу, наверху?Ты натянула на уши шапку, намотала шарф,Засунула руки в карманы пальто. Холодно,Скользит поземка, вдоль улиц, где все и никто.А у Владимирской церкви не повернуть назад,В городе, где недели и годы проходят как день,Но каждый подлунный день – это рай и ад.Станций теперь стало две, мы ждем не у той.Две не отбрасывают тени, двое не встретятся наОдной. Но я вижу тебя сквозь поземку времени.
Ель
Высокие скалы памяти, синие ледники.Мы ли здесь не заблудимся? Нам ли тут не пройти?Не у высокой ли кромки – тропинка, вешка пути?Гималаи – горы любви, забвения и реки.Реки, что одна из многих, скатывается сквозь туман,Сквозь дым, покрывающий время,Ручьи чувств, дальний свет, поленья,Сквозь тусклую чащу образов. Дальнее – не обман.Но никому друг к другу по снегу уже не пройти.Там на заливе сосны, ряска, соль и песок;Там на озере солнце, будущих чувств росток.Время пройдет прибоем, и прошлого не найти.То, что не было, – было, будет, не будет – всегда;Лица, слова, движенья. Но память светлее огня.
Хайфа,
2008–2014
Вещь
* * *
Стол.Тени, падающие под углом.Кофе. Белая чашка.Чашка кофе.Музыка за стойкой бара,Официантка рассматривает диск.Кивает.Мы давно знакомы.Шум почему-то почти не слышен.Сознание разомкнуто, сомкнуто,Неисчислимо.Сознание мираВ белочерной горстиВоздуха. Точке времениЗдесь иЧерез все пространствоПрошлогоПамятиРваноеНо всюду – там.А что здесь?Где я?
* * *
БесформенныйРваныйПросвет неба сквозьВерхушки сосен.Я иду,Ноги легко,Глядя на него,Вспыхивает просвет мыслиТакже всполохами,Пульсируя, неясно.Как если бы что-то ужеОткликнулось,Как если бы томуОткликающемусяМне было что сказатьОтчетливо.Заговорить.Но не так:Напряженное, длящееся,Бессловесное,Неопределенное —Почти что просто густоголубоеСквозь зеленое.
* * *
Высокий окоем окнаГаснущей голубизноюНеба, ноУ окна никогоПустые диваныПустые креслаНезанятые стульяВ воздухе тихоТихо тяжелоБрошенная книгаЧистая посудаГрязная посудаВ раковинеВ раковинеНе слышенШум моряНикому не слышенНадо прибратьсяМожно не прибиратьсяНе нужноВ комнатах тишинаТромбоны душиНе проливаютсяЗдесь нетЗдесь никогоНикто, нетНе здесь