Черная башня

— Все-таки удрал! — произнес вслух Холланд. — Чтоб ему провалиться, сосунку проклятому! — Холланд очень надеялся, что найдет Ладонщикова в штольне и что ему не придется гоняться за ним по барханам, спасать кретина, который не хочет жить. Ему никак не давалось понимание того, почему Ладонщиков, молодой и здоровый парень, не хочет жить. Ведь не гонит же его к гибели страх смерти? Тут — полный абсурд, бессмыслица: бежать от одной смерти к другой. Конечно, есть более мучительная смерть и менее мучительная. Когда нет выбора, когда впереди только смерть, стараются выбрать легкую. Но кто сказал, что в пустыне умереть легче, чем в башне? В полном одиночестве легче, чем в кругу друзей? И кто сказал, что выбор между башней и пустыней — это выбор между мучительной и легкой смертью, а не между жизнью и смертью. Пустыня — верная смерть, башня оставляет человеку надежду. Кретин! Сопляк! Жестокий мальчик, который тонет только ради того, чтобы утонул его спаситель…

Холланд надел плащ и противогаз и выполз наружу. На песке перед входом в штольню было уже много следов — наружу после бури выходил Клинцов, выходил он сам, Холланд, вышел Саид и теперь — Ладонщиков. Определить, какие следы принадлежали Ладонщикову, было невозможно. Холланд выбрал один след наугад, дошел по нему до колодца и понял, что это след Клинцова. Другой след, глубокий и свежий, вел на холм. Несомненно, что этот след оставил Саид, который прошел здесь недавно с тяжелой ношей на руках. Возможно, что по этому же следу ушел Ладонщиков. Холланд поднялся на холм и увидел Саида. Саид стоял у могилы отца и, казалось, не замечал Холланда до того самого момента, пока Холланд не подошел вплотную к нему и не положил ему руку на плечо. Саид кивнул головой и положил свою руку поверх руки Холланда. Холланд ни о чем не мог спросить Саида: он не знал его языка. Саид же не знал языка Холланда. Разумеется, Холланд мог бы попытаться спросить у Саида с помощью жестов, не видел ли тот Ладонщикова. Он даже собирался это сделать, пока не подумал о том, что Саид, если бы он видел Ладонщикова, сам постарался бы ему об этом сказать, поскольку понимал, что бегство из башни — это бегство к смерти. Холланд оглядел с холма окрестности. Было светлее, чем в тот раз, когда он впервые выбрался из штольни. На западной части небосклона светилось огромное желтое пятно, за которым угадывалось солнце. Холланд видел барханы, простирающиеся до самого горизонта, видел сухие кусты, замершие неподвижными темными точками там и сям, но среди них не было ни одной движущейся точки, даже колеблющейся.

— Ладонщиков сбежал, — сказал Холланд, — студент, — и махнул рукой в сторону пустыни.

— Да, — ответил Саид и закивал головой.

— Ты понял меня? Ты понял, что сбежал Ладонщиков, русский студент?

— Да.

— И ты не видел его? — Холланд показал на свои глаза и на пустыню. — Не видел?

— Нет, — ответил Саид.

Попытка продолжить разговор с Саидом ни к чему не привела: он знал только эти слова — «да» и «нет». Пришлось снова перейти на язык жестов.

«Пора возвращаться в башню», — объяснил Холланд Саиду жестами. И вообще-то объясняться с помощью жестов было безопаснее, так как при этом не надо было снимать противогаз.

Саид, казалось, согласился, но едва Холланд взял его за руку, стал упираться. Тогда Холланд обхватил его за плечи и силой потащил с холма. Саид отбивался так яростно, будто Холланд тащил его не в убежище, а на казнь, хрипел и выл, несколько раз пытался боднуть Холланда в лицо и, наконец, изловчившись, ударил его ногой в пах. Холланд выпустил его и шлепнулся на песок, корчась от боли. Саид бросился наутек.

Все это было так нелепо и дико, что Холланд не сразу сообразил, куда убегает Саид. Превозмогая боль, разъяряясь от злости и недоумения, Холланд бросился было за ним, но вдруг понял, что Саид бежит к штольне. Какое-то время он еще продолжал гнаться за ним, но когда увидел, что Саид с проворностью песчаной ящерицы нырнул в лаз, остановился, сорвал с себя противогаз и захохотал, не в силах сдержать в себе этот истерический смех. Было ясно, что Саид по-своему истолковал разговор на холме, что он понял все так, будто Холланд сначала предложил ему уйти в пустыню, а потом попытался уволочь его туда насильно.

— Проклятие! — выругался Холланд, уняв смех, и надел противогаз. Теперь ему оставалось одно из двух: либо вернуться в башню вслед за Саидом, либо попытаться еще раз обнаружить следы студента. Первое означало, что студент будет окончательно обречен на гибель в песках, второе — что он сам, Холланд, приблизит свою смерть, барахтаясь в гибельных лучах взбесившихся атомов.

Холланд выбрал второе. Он лишь на минуту вообразил, что вернется в башню без студента, не сделав всего, что было возможно сделать для его поиска, представил себе угасшие от печали и презрения к нему, к Холланду, лица друзей и тут же сказал себе, озлобляясь на судьбу, что лучше умрет в пустыне, чем вернется в башню без Ладонщикова. Решив так, он испытал неожиданное облегчение. Это было, наконец, решение его участи, осознание приговора, который обжалованию не подлежит. Это была долгожданная определенность.

Еще минуту назад он ненавидел студента, а теперь ненависть улеглась. Ему подумалось, что он даже понимает его, нетерпение Ладонщикова пробиться к определенности даже ценою жизни, причину его побега из башни. Поняв, он простил его, как прощают единомышленника. И даже больше — как прощают живущих стоящие у могильной черты… Беспокоило лишь одно: если он найдет студента, то все-таки придется вернуться в башню. Но беспокойство это было запоздалым, потому что втайне от этого умственного, логического беспокойства он уже решил, что даже и в том случае, если найдет Ладонщикова, не станет уговаривать его вернуться в башню, а пойдет с ним. Рядом с ним или следом за ним — все равно.

Он спустился с холма к входу в штольню, чтобы еще раз осмотреть следы и постараться найти среди них след Ладонщикова, хотя наверняка знал, что осмотр этот ничего ему не даст. Оказавшись у лаза, заглянул в него и увидел, что лаз заперт изнутри. Мысленно похвалил Саида и окончательно убедился в том, что Саид истолковал их разговор на холме превратно, иначе не стал бы запирать лаз: ведь Холланд бежал следом за ним и должен был оказаться у лаза через две-три минуты. То, что подумают о нем в башне после рассказа Саида, Холланда не волновало. Он знал, что Саиду не поверят, будто он, Холланд, хотел увести его в пустыню — такое желание могло бы возникнуть только у сумасшедшего. Впрочем, совсем неважно, что о нем подумают в башне теперь, потому что он об этом никогда не узнает… Тот же факт, что он не вернется, также не будет объяснен в пользу предположений Саида. Скажут: он погиб в пустыне, спасая студента Ладонщикова.

Как Холланд и предполагал, осмотр следов ничего ему не дал. Но с этого все же следовало начать. Теперь предстояло обойти холм вокруг и посмотреть, нет ли следов, ведущих от холма в пустыню. Ими могли быть только следы Ладонщикова. Если и в этом случае следы Ладонщикова найти не удастся, Холланд намеревался увеличить радиус окружности, по которой он обойдет холм во второй раз, и обнаружить следы беглеца непременно.

Конечно, ничего этого можно было бы и не делать, ничего не искать, если уж он сам решил не возвращаться. Но эта простая мысль почему-то не приходила ему в голову. Скорее всего потому, что не все было додумано им до конца, не все решено, что изначальная жажда жить во что бы то ни стало гасила в его мозгу эту мысль, оставив за собою право изменить решение, если ей удастся совладать с умиранием или в том случае, если изменятся обстоятельства. А они, эти обстоятельства, могут измениться совершенно неожиданным образом: ведь можно же предположить, что Ладонщиков сам попросит Холланда о помощи и что отказать ему в такой помощи будет преступно; что Ладонщиков, увидев Холланда, изменит вдруг свое решение таким образом, что станет жертвовать собой ради безопасности Холланда… Нечто, неотделимое от Холланда, учло все это и избавило его от необходимости додумать все до конца, от окончательного решения, вопреки которому невозможно принять даже правильное решение.

Холланд отправился на поиски следов Ладонщикова, огибал холм, шагал по девственному песку, нанесенному ветром, проваливался в нем по колено, чертыхался, поглядывал на холм, взбегая всякий раз взглядом к его вершине, на тот случай, если Ладонщиков окажется вдруг там среди редких кустов и заброшенных раскопов. Он был уже у противоположного склона холма, когда вспомнил, что студенты Ладонщиков и Кузьмин проводили на этом склоне самостоятельные раскопки, и подумал, что надо искать Ладонщикова там, что он мог схорониться там в ожидании ночи, хотя, конечно, дурак, если это сделал, — ведь мысль о том, что он в своем раскопе, могла прийти и не в такую сообразительную голову. Карабкаться вверх по склону Холланду не очень-то хотелось, и он решил, что пройдет еще шагов пятьдесят-шестьдесят и уж потом, если не наткнется на след студента здесь, внизу, поднимется к раскопу.

След начинался с песчаного сугроба, наметенного у подошвы холма и упиравшегося длинным ребристым мысом в выветренный твердый склон. След был сначала глубокий, с широкой вмятиной от падения — Ладонщиков сбежал по крутому склону, увяз с разбега в песчаном сугробе и упал — дальше — ровный, обыкновенный, когда нога увязает в песке не глубже, чем по щиколотку, и вел к западу, в сторону желтого пятна на затянутом пыльной мглой небосклоне. Холланд пробежался взглядом по цепочке следов до конца — едва различимые, они исчезали на гребне дальнего бархана — и никого не увидел: Ладонщиков был недосягаем. Это было обидно: в Холланде уже разгорелся азарт погони, он надеялся догнать студента, теперь же это стало невозможным. Обидно стало еще и потому, что придется идти за студентом, зная о том, что его уже не догнать. Следы Ладонщикова будут вести его, а он, Холланд, мог бы идти сам. Обидной была эта зависимость. К тому же зависимость не от сильного духом и мудрого человека, который все додумал до конца, а от мальчишки, который очумел от страха и помчался в пустыню очертя голову. Но не идти по следам Ладонщикова Холланд не мог: образ нуждающегося, молящего о помощи и покинутого им на произвол судьбы студента витал бы в его угасающем мозгу до последнего момента, быть может, рядом с образами детей-уродов, фотографии которых он сжег… То была бы не смерть, а казнь. Казни же себе Холланд не желал.

Холланд не захватил с собой фонарь, и это означало, что с наступлением темноты он потеряет след Ладонщикова и должен будет либо остановиться, либо идти наугад, уже не по следу. Это вынуждало его торопиться. На глинистой проплешине он даже пустился бегом, не очень заботясь о том, есть ли перед ним следы Ладонщикова, полагая, что и Ладонщиков предпочел идти по проплешине, где ноги не тонут в песке. Действительно, едва кончилась глина и начался снова песок, Холланд нашел следы студента. Оказавшись на вершине очередного бархана, он оглянулся, чтобы увидеть, далеко ли он уже от Золотого холма. Холм был еще виден, но уже не так четко, как несколько минут назад — контуры его почти сливались с мглисто-желтым фоном пустыни. У Холланда защемило под сердцем: ведь он не просто удалялся от Золотого холма, он удалялся, уходил от людей. Уходил в безлюдье, в пустоту, в ничто. В этом вдруг обнаружилось так много печали, что впору было заплакать, Холланд не заплакал. Он резко отвернулся и устремился по следу Ладонщикова быстрее прежнего, хотя мысли его оставались обращенными к холму.