Черное солнце

Затоптав окурок, Мазур открыл калитку. Как он и ожидал, на лавочке сидел Лаврик.

— Присаживайся, — сказал он, похлопав по скамейке. — А то, наверное, коленки подкашиваются? Этакая зая любого устряпает. Ты не хмурься, я исключительно из зависти. Ну, как? Ограничилось вульгарной эротикой, или было что-то интересное?

— Было, — сказал Мазур.

Лаврик слушал со своим обычным безучастным видом и не задал ни одного вопроса. Только когда Мазур заявил, что это все, спросил небрежно:

— Сколько было ящиков? Как выглядели? Уж такие-то вещи ты должен был запомнить, учили на совесть…

— Семнадцать ящиков, которые я назвал бы «длинными», — не задумываясь, ответил Мазур. — Длина не менее полутора метров, ширина приблизительно полметра, такая же высота. У меня создалось впечатление, что в них упаковано что-то не легче кирпичей — солдаты их таскали по двое, и видно было, что им тяжело. Четыре ящика — кубические, со стороной примерно в полметра. На каждом из двадцати одного — одна и та же маркировка, явно нанесенная по трафарету. У тебя блокнот с ручкой есть?

— Как же без них…

— Давай. В черном треугольнике черная буква «О», под ней — четыре латинских буквы — видимо, аббревиатура, хотя кто его знает — и три цифры через тире. На тех сторонах, что я не видел, могла быть другая маркировка, но тут уж… Пою только о том, что вижу. В кубических явно было что-то легкое, их хватали по одному, без усилия забрасывали на плечо…

— И не единой бумажки у тебя, конечно, не осталось?

— Конечно, — сказал Мазур. — Она все у меня забрала, не мог же я просить одну на сувенир. Не те это бумажки, чтобы раздавать их как сувениры…

— Да уж… — задумчиво сказал Лаврик. — Значит, девочка выдвинула тебя вперед, потому что не хотела в очередной раз быть объектом снисходительно-насмешливого к себе отношения со стороны горячих латиноамериканских мачо… Какая нервная, впечатлительная девочка, словно она гимназистка, а не капитан спецуры… Тебя такая мотивировка убеждает?

Мазур вспомнил лицо Рамоны, когда она стреляла в водителя той машины — жесткое, совершенно спокойное, губы плотно сжаты, в глазах ледяное безразличие к чужим судьбам… Сказал тихо:

— Не убеждает. Я же помню, с каким лицом она хлопнула того водилу… Девушка с таким складом характера постаралась бы не уходить в сторонку, а жестко поставить на место всяких драных мачо…

— Пожалуй… — сказал Лаврик. — Ну что, будем играть в проницательного Шерлока Холмса и туповатого доктора Уотсона, которому все нужно разжевывать? Или у тебя самого есть кое-какие соображения, как называется то, во что тебя впутали?

— Ну… — сказал Мазур, ощутив нечто вроде тягостной тоски. — Если подумать…

Лаврик цепко глянул на него:

— Соображения у тебя есть, но ты не хочешь их называть вслух. Потому что это поперек души. Потому что это — Куба. — Он тихонько пропел: «Куба, любовь моя, остров зари багровой…» Я прекрасно понимаю, мы с тобой одногодки, одни песни пели, одни портреты носили, только со времен революции, Кирилл, прошло едва ли не двадцать лет, а печальный опыт человечества нас учит: когда революционные штормы стихают и начинается более-менее спокойная жизнь, на поверхность всплывает… разное… Так как бы ты все это назвал?

— Контрабанда, — сказал Мазур, ощущая сильнейшее внутреннее неудобство, тоскливую горечь.

— Вот и я так думаю, — кивнул Лаврик. — Шпионаж в пользу третьих стран исключаем автоматически: во-первых, самолет без посадки идет на Кубу, во-вторых, что-то великоват груз для шпионских материалов. Бывают, конечно, исключения, когда сопрут нечто крупногабаритное — новую ракету с истребителя, центнер документации — но для нашего случая это не годится. Хотя бы оттого, будем циниками, что здесь у нас нет ничего такого, изрядно весящего и объемного, что кубинцы возжелали бы у нас спереть. Да и не спирали они до сих пор у нас ничего… Старая добрая контрабанда. Из Бангалы много чего дорогостоящего можно вывезти… Чем и занимается масса народу — и твоя Рамона тоже, как выяснилось… Неплохо придумано. Весьма. Ты по-испански ни в зуб ногой, ни одной накладной прочитать не мог. А там, очень может быть, черным по белому накалякано, что какой-нибудь сто сорок пятый отдельный секретный батальон связи Советской Армии отправляет кубинским коллегам двести кило секретной спецаппаратуры… Что удостоверено подписью представителя означенного батальона К. Мазура. Вполне возможно, что-то такое есть. Не зря же она тебя вперед выпихнула… Летунам, по большому счету, наплевать, что они везут, особенно военным, не привыкшим задавать лишние вопросы. Были бы документы в порядке… Я так прикидываю, вряд ли это первый случай. Не зря ж она три месяца водилась с тем вертолетчиком. Который, кстати, погиб как-то странно. Я тут посидел с местными… понимаешь, в том районе, где он упал, не должно было быть ничьего ПВО. А те, кто в конце концов добрался до места падения, отчего-то уверены, что взрыв произошел на борту. Может, он, осмотревшись, стал задавать неудобные вопросы… Или просто выработал свой ресурс.

Пытаясь улыбаться весело, Мазур спросил:

— Хочешь сказать, что и для меня предусмотрен некий ресурс?

— А запросто, — серьезно сказал Лаврик. — Может, тебе ресурса отведено даже меньше, чем тому летуну. Он-то был простой летун, а ты, о чем красотке прекрасно известно — хитрый спецназ. Мало ли что тебе в голову придет… Ты этот вариант имей в виду и не расслабляйся.

— Тут расслабляйся не расслабляйся… — поморщился Мазур. — Если она мне ночью сыпанет в вино какую-нибудь гадость, не оставляющую следов, но останавливающую сердце — хрен от такого убережешься…

— Ну, не будем так уж пессимистично, — ухмыльнулся Лаврик. — Что-то мне не верится, что тебя собрались использовать, как одноразовый инструмент. Очень уж перспективная фигура прикрытия. К тому же тебя, в отличие от того вертолетчика, можно крутенько шантажировать…

— Это, интересно, чем? — пожал плечами Мазур. — Тем, что я с ней спал? Глупости, она прекрасно должна понимать, что мне за такие забавы выговор влепят, ну, строгий…

— Да я ж не про то, — щурясь в пространство, сказал Лаврик. — За другие забавы и под военный трибунал попасть можно, что бангальский, что наш…

— Что за херня? — сердито спросил Мазур.

— Да никакая это не херня… — Лаврик извлек из нагрудного кармана несколько фотографий и сунул Мазуру. — Поищи знакомого.

Знакомый отыскался на втором по счету снимке — тот самый пожилой кафр, на которого и была устроена засада, которого брал сам Мазур.

— Узнал, — сказал Мазур.

— А хочешь знать, кто он такой? — скучающим тоном спросил Лаврик. — Никакой не наркобарон и не главарь контрабандистов. Это, чтоб ты знал, майор Алентейру из местной спецслужбы. Как раз и занимался контрабандными тропками — и, видимо, невзначай подошел слишком близко к чему не следовало…

— Шутишь, — севшим голосом произнес Мазур.

— И не думаю, — со вздохом ответил Лаврик. — Мы с ним не пересекались, но, по отзывам, хваткий был дядька, копать умел, и если уж садился на хвост, то не слезал…

— Был?

— Точно пока что ничего неизвестно, — сказал Лаврик. — Но интуиция мне вещует, что — был… Что-то мне не верится, что ему могли развязать язык — с него еще при португальцах в охранке пытались шкуру драть, да без толку. Упертый человек… Когда вы уезжали от того места, ты никаких новых участников не заметил?