ЧЕРНОLOVE

Шлиповский быстро снял информацию о физических данных красавицы Вики Каптилович и, шмыгнув носом, отвернулся. Таких красоток разного возраста в своей жизни он повидал не мало и не находил в них самого главного (ВБС) – Внутреннего Божьего Света. Он стал внимательно наблюдать за поющей женщиной в белой блузе и черной юбке с хорошо прорисованными солнцем голыми коленками без чулок. Его мозг внезапно сделал электрический импульс воображения и включил память раннее увиденного. Разглядывая лицо поющей, Шлиповский сделал внезапное открытие: её нос со всех сторон был идеально скопирован с лица Лукреции Борджиа.

«…о, Господи, какая удача…! Вот это модель!» – взорвался внутренний голос в его грудной клетке.

Кончики её оттопыренных острых эльфийских ушей смешно выглядывали из-под волос и напоминали микроантенны, её шея была умопомрачительно прекрасна в своем проявлении вздутия двух вен, глаза холодной анаконды без окантовки были ужасно уместны во время песни о том, как птичьи орлята учатся летать, но еще не умеют, потому что молоды, глупы и малонадежны. Именно анаконда могла проглотить этих орлят еще до того времени, когда они все-таки научатся летать, как их мама и папа…

Шлиповский пожирал глазами старшую пионервожатую какого-то там пионерского лагеря и возжелал срочно сделать эскизные зарисовки на бумаге, чтобы затем, вернувшись к себе в большой город в мастерскую, увековечить в большой картине не её, а плохо замаскированный образ её одиночества. Он даже название картине уже придумал – «Вам-Пир. Солнечное чаепитие». Он внимательно рассматривал гео-линии и архитектуру её коленей, просчитывал кривую гармонию пальцев на ногах, их алогичное уродливое искривление во многих местах, скромную заботу о ногтях, сильно выраженное ахиллесово сухожилие, острые бугорки щиколоток, изношенность дешевых босоножек без каблуков с потёртыми ремешками, скромность положения стоп и множество других, незаметных для простого глаза деталей…

Он был художником, видевшим микромир, который совершенно не интересен миллионам мимо проходящих… А зря!

Его интересовало все до мельчайших намёков генетики, потому что именно в деталях он черпал истину существования человека и этим заряжался, получая огромную толику энергии и желания творить. Подробно рассмотрев Зинаиду как внезапный объект вдохновения, в его голове открылись не двери, а позолоченные ворота: изо всех изгибов полезли мысли телесной близости, применения мягкой силы, шепот словесных перепалок и скороговорок, прозрачно-разорванные облака запаха её шейного пота, глубокие проникновения в глазные яблоки, крепкие объятия, голодные языково-зубные поцелуи и остальная конвульсивная борьба наслаждений и каких-то там притяжений…

Шлиповский, как жираф, медленно жевал вкусную конфету и уносился в дикий мир собственного эрогенного воображения, а желание рисовать эту странную и совсем некрасивую женщину усиливалось с каждой минутой и секундой. В его воображении сразу с двух рук пролистывались разноцветные мазки на ее лицо, ноги, форму головы, незаметные полоски губ, поворот спины и смешные заостренные уши. Его руки гудели от желания рисовать…, они шевелились, как щупальца кальмара Гумбольдта. Шлиповский открыл блокнот и быстро сделал пятнадцать ракурсных зарисовок.

«…когда это стареющее корыто подойдет к берегу, и чертова орущая банда пионеров выскочит на берег, я с ней познакомлюсь и договорюсь об эскизном сеансе у меня в гостиничном номере … Какая удача встретить натуру с таким глиняным, безразличным, некрасивым лицом; картина убьет наповал весь «художественный совет» моих завистников…, это точно…, я везучий…, везу целый воз драгоценных мыслей… Будет им и экспрессия, и зачехленность теплых цветов, и намеки вуайеризма, и отголоски гротеска и майские оттенки женских желаний… Фу, бля! Гребаные демагоги, пустомели и пшеничные корешки…» – размышлял Шлиповский.

Он мгновенно вспомнил стихи из уютного коммунального детства, которые ему читала покойная бабушка Ида:

Куда ты едешь внучек, Муня?

В Дрэмбэлэ – Бэмбэлэ, бабушка Груня!

Что на возу у тебя, внучек Муня?

Куча червонцев, бабушка Груня!

Мудрая улыбка дорогой бабушки промчалась по лицу Шлиповского. Он всегда ощущал её присутствие в его жизни. Так везет, между прочим, не всем…, потому что ангельские бабушки с того света любят не всех своих внуков, а только избранных, чистосердечных, душевных, чисто-светлых…

Внезапно в громкоговорителе, похожем на давно не крашенный колокол, что-то хрюкнуло, треснуло, заскрипело и грубый хриплый голос старого служаки объявил:

– Това….щи, подходим в причалу…, хр-хр-хр-хр…, острова Джар…ач, всем оставаться на местах, пока матросы не поставят трап, всем оставаться на ме….ах. Во время швартовки, старшие из лагеря…, следите за вашими шустрыми детьми. Без моей команды судно не покидать! Это приказ! Всем ждать коман….ы, хр-хр-хр-хр…ш-ш-ш-ш…

Через пару минут с криками радости громкая и полудикая толпа пионеров выскочила на берег. Позади всех на причал вышла Зина-Ида. Она оправила юбку, застегнула пуговку на блузе, надела на лицо дурацко-простецкие очки и с нескрываемым презрением посмотрела на тренера команды пловцов, который что-то нашептывал на ухо Викусе Каптилович, предварительно своей волосатой рукой обняв ее пружинную талию. Викуся, позабыв об отряде и высадке на берег, мило улыбалась и даже один раз громко захохотала от какой-то удачной шутки.

– Сука…! – очень тихо процедила сквозь зубы старшая пионерская вожатая и от обиды подняла выше подбородок.

– Добрый день…! – внезапно раздался приятный мужской голос справа позади Зинаиды.

От неожиданности она резко обернулась и с ужасом и мощным презрением посмотрела на низкорослого мужчину в белой прозрачной футболке с непонятной надписью не то на английском, не то на эстонском языке. Её блуждающий взгляд совершенно серых глаз с маленькой черной точкой в середине глазных яблок был омерзителен, вороват и бесчеловечен.

«…бля…, какой типаж…» – мелькнуло в голове у художника.

От такой внезапной детализации Шлиповский оторопел и быстро сглотнул остаток конфетной слюны…

Зина-Ида сразу же прочитала в глазах незнакомца какой-то утонченный злой умысел со шлейфом аморальности и необоснованных претензий. Мужчина ей очень не понравился. Кривые ноги в белых шортах были очень волосаты, на ушах висели мощные мочки, похожие на микровареники, из левой ноздри носа торчало два черных волоса, брови с сединой, плохо выбритый, тупой, почти собачий подбородок, крупные губы и блядский прищур в «гадостных» голубых глазах.

«… какая-то колированная собачья сволочь…, похож на слесаря-маньяка, может…, вызвать милицию…?» – своевременно мелькнула мудрая мысль в её оперативной голове.

Не ответив на вопрос художника, Зинаида резко развернулась и, демонстративно виляя бедрами, пошла по трапу в сторону пионерских визгов и криков.

«… бля…, какая страшно ядовитая гадюка…» – снова прошлось внутри головы художника.

Спускаясь на берег, её босоножки стали противно шлепать по деревянному трапу, как будто ей было четыре года, а не тридцать девять.