Черновик

Комплименты эти продолжались и по дороге из заведения, откуда они, в изрядном подпитии, выходили глубоко за полночь, а иногда и под утро, и разговор заканчивался уже в постели Сергея.

Правда, новые приятные знакомства, возникавшие благодаря Мишкиному радушию, не всегда заканчивались сексом. Иногда, хотя и нечасто, поехать к нему не соглашалась девушка, иногда он сам отказывался от такого продолжения вечера.

Всех женщин, с которыми он знакомился, Сергей разделял на три категории. К первой относились умные, энергичные, самостоятельные молодые женщины, как правило, после тридцати пяти, с которыми было о чем поговорить и которых приятно было слушать. С ними можно было даже поделиться сокровенным, что, впрочем, Сергей делал довольно редко, только когда точно рассчитывал на понимание. К таким женщинам Сергей испытывал уважение, заводил с ними дружбу и не старался любой ценой затащить в постель, хотя некоторые из них были вполне к этому готовы. «Любовницу еще найду, а друга потеряю», – объяснял он друзьям, не понимавшим, почему он отказывается от таких достойных кандидатур. Все эти женщины вправе были рассчитывать на длительные отношения с мужчиной или даже на перспективу брака, одна ночь была бы для них оскорбительной. Но что касается длительных отношений, то ему вполне хватало Кристины, а о новом браке он даже не помышлял, и не потому, что его опыт супружеской жизни казался столь уж печальным. Скорее наоборот – многолетний опыт жизни в одиночестве привел к тому, что пребывание на его территории в общем-то посторонней женщины в течение длительного периода, то есть более трех дней, стало вызывать в нем раздражение. Его раздражало, что кто-то берет его вещи и никогда не кладет на место, его раздражало, что свое времяпровождение, которое он столько лет ни с кем не согласовывал, приходилось увязывать с привычками и желаниями другого человека, его раздражало, что он должен ходить дома в джинсах, хотя привык ходить в трусах, и даже красивое женское белье, которое еще вечером так возбуждало, утром, разбросанное где попало, тоже начинало его раздражать.

Ко второй категории относились девушки помоложе, глаза которых едва ли не в самом начале разговора выдавали согласие провести с ним ближайшую ночь, а руки оказывались в районе его паха раньше, чем его собственная рука ложилась к ним на колени. То, что длительные отношения для таких девушек необязательны, было очевидно, и хотя это вполне устраивало Сергея, он старался не водить их к себе домой – для него это было как-то уж совсем дешево. В его постель они попадали только в исключительных случаях, то есть когда количество выпитого им коньяка превышало обычную норму и проводить ночь в одиночестве ну никак не хотелось, но ничего более пристойного в поле зрения не попадало.

Наконец, была и третья категория. Милые, славные девчонки, с которыми было о чем поговорить, но не было необходимости делиться сокровенным. С ними не надо было изображать из себя крутого и опытного самца, но вполне достаточно было быть самим собой. Им можно было делать пикантные комплименты, не переходя на пошлости. В глазах у этих девчонок читалось: «Я знаю, что я тебе не нужна, ты другой, ты старше и мудрей, но за одну ночь я буду тебе благодарна». Вот эти последние чаще всего и становились предметом его интереса. Утром он расставался с ними навсегда, ничего не обещая, не спрашивая номер телефона и не оставляя свой. Он знал, что рано или поздно они снова встретятся в «Онегине» – они оба это знали, – но эта встреча отнюдь не выльется в драматическую разборку. Нет, увидев ее, он поздоровается, как старый друг, искренне и радушно, но к ее столику не подсядет, а в конце вечера, вполне возможно, уйдет с другой, так же искренне улыбнувшись на прощание «девушке предыдущей ночи».

Увы, сегодня его спутницей была, как он сам определил, девушка из второй категории. Вчера хотелось в очередной раз напиться. От злости на самого себя. Ну зачем он позвонил Кристине?! Сколько раз говорил себе: не надо ей звонить, все равно, даже если они снова будут вместе, ничего хорошего из этого не получится. Сначала – безумная ночь, как в первый раз, но уже с утра – взаимные придирки и раздражение, а потом – серые будни, встречи по субботам, как по расписанию, и звонки в надежде, что в эту субботу она будет занята. Ему давно стало скучно с Кристиной, но без нее уже через неделю все валилось из рук, и, несмотря на клятвы, данные самому себе, он все чаще тянулся к телефону, лежащему на прикроватной тумбочке. Однако стоило вообразить предстоящий разговор, это неизбежное выяснение отношений, как рука сама падала на подушку. Ему надоело просить у нее прощения за то, чего он не совершал. Он каждый раз надеялся, что она скажет: «Прости, я была неправа», – и тогда о произошедшей размолвке можно будет не вспоминать, но каждый раз он был уверен, что этого не произойдет, что ему снова придется выслушивать бесконечные разговоры о том, что неправ был именно он, и либо в очередной раз соглашаться с тем, с чем не согласен, либо, не выдержав, бросить трубку, чтобы тем самым добавить ей аргументы для следующего разговора о его неправоте.

Когда они расставались надолго, он сначала злился, потом начинал тосковать, вспоминать все хорошее, что их связывало, вспоминать ее стройное тело, которое она всегда обнажала не спеша, ее нежную, чуть бархатистую кожу, ее небольшие, почти девичьи груди и, наконец, тот момент, когда она из строгой, ироничной и неприступной красавицы, как будто повинуясь его невысказанному желанию, превращалась в податливую, стонущую от удовольствия уличную девку. Ему казалось, что Кристина из его воспоминаний не может осыпать его упреками, называть жлобом, придираться к каждому сказанному им слову, совершенному и несовершенному поступку и обсуждать детали его поведения в постели с интонацией заводского парторга. Поддавшись искушению, он звонил, но ее «алло», сказанное сухо и равнодушно, несмотря на то что у нее на телефоне стоял определитель номера, возвращало его из мира фантазий в мир повседневности.

Вчера он в очередной раз сорвался и позвонил, но, выслушав нравоучительную лекцию о том, что она заслуживает гораздо больше внимания, чем он ей оказывает, бросил трубку и отправился к Мишке. Там он долго напивался у стойки, а потом подошел к компании веселых, разбитных девчонок, сидевших за столиком рядом с эстрадой. Сказав какую-то пошлость, вроде того, что такие красивые девушки не должны пить на свои, он заказал бутылку шампанского и, разливая его по бокалам, сразу приобнял сидевшую с краю девицу. И вот теперь она жалобно постанывала в его кровати, недовольная тем, что ее разбудили, а он думал, что ее надо везти домой и было бы неплохо, чтобы она жила не на другом конце города, потому что в машине придется с ней о чем-то говорить. А говорить не хотелось. Хотелось как можно быстрей вычеркнуть из памяти и ее, и вчерашний разговор с Кристиной, и вообще, как бы это ни было трудно, не думать о Кристине и, воспользовавшись тем, что в эти выходные он ни при каких условиях не будет с ней встречаться, да и на работу не нужно будет срываться, поскольку очередной номер журнала был только что сдан в типографию, наконец-то засесть за рукопись.

В последние месяцы после долгого перерыва он снова вернулся к этой работе. Материалы для нее он начал собирать много лет назад, почти сразу после окончания аспирантуры, планировалось, что это будет его докторская диссертация. Потом он мечтал выпустить монографию – первую в отечественной, да и в мировой науке монографию о писателе Павле Гордееве. Это имя было на несколько десятилетий вычеркнуто из русской литературы и почти совершенно забыто. Интерес к нему вспыхнул в начале девяностых после выхода в свет романа, никогда не публиковавшегося при жизни автора. В газетах и журналах стали появляться рецензии, статьи и небольшие исследования его творчества, но к двухтысячным этот интерес почти угас, и «возвращенный писатель Гордеев», не нашедший места в школьной программе, вновь стал забываться. На фоне детективной попсы и модного постмодернизма никому не хотелось читать вышедшего из крестьянской среды писателя, дебютировавшего в далекие двадцатые годы уже ушедшего двадцатого века.

С надеждами на докторскую степень Сергею пришлось расстаться довольно быстро, а написание монографии, которое он планировал завершить за два года, затянулось на двадцать лет. Он понимал, что сегодня эта «первая в мировой науке» книга о жизни и творчестве Павла Гордеева уже не станет литературной бомбой и, кроме узких специалистов, ее вряд ли кто прочтет и оценит, и все же время от времени, иногда раз в полгода, иногда чаще, упорно возвращался к рукописи, которая насчитывала уже несколько сотен страниц, но была все еще далека от завершения. Он никому не рассказывал о своей работе, а те, кто помнил, как она начиналась, вроде старого друга Толика Латынина, давно перестали о ней спрашивать. Не знали о ней ни коллеги по журналу, ни друзья из «Онегина», ни, разумеется, случайные подружки, ни Кристина. Однажды он заикнулся при ней о рукописи, но она пропустила его слова мимо ушей, даже не спросив, о ком или о чем он пишет. Да и имя писателя Гордеева она, скорее всего, никогда не слышала. Больше в разговорах с Кристиной Сергей к этой теме не возвращался. Он давно привык к тому, что работа над рукописью – это его, и только его, дело. И дело это он рано или поздно должен закончить. Это был его долг перед дедом – Павлом Егоровичем Гордеевым.

Русской прозой двадцатых – тридцатых годов Сергей увлекся почти случайно. Когда он учился в университете, скучнее курса, чем история советской литературы, не было. Это потом, когда в середине восьмидесятых все журналы наперебой начали печатать «потаенную литературу», выяснилось, что двадцатые годы – это Булгаков, Платонов, Замятин, а в то время о них даже не упоминалось или упоминалось как-то по касательной. Они казались безликой массой литераторов, которые не сумели понять исторической правды и с которыми активно боролись пролетарские писатели во главе с Горьким. Честно говоря, Сергея все это волновало очень мало, и попробовать почитать этих авторов, а не рапповскую критику о них желания не возникало. В то время он больше интересовался своими однокурсницами и весьма гордился тем, что число его побед над провинциальными барышнями с томиками Тургенева в руках увеличивается. Был даже один весьма затянувшийся роман с длинноногой Ингой (или, может быть, Инной – сейчас уже не вспомнить). Роман был бурный, особенно с учетом того, что у Инги-Инны была в распоряжении квартира родителей, которые надолго отправились, кажется, в Конго помогать местному населению. С ней не приходилось все время думать о том, удастся ли ее затащить в постель, и не надо было искать кого-то из друзей, чтобы перехватить на пару часов ключи от свободной комнаты в общаге. Он вдруг почувствовал, что влюбляется, совершенно забросил учебу, да и как было ее не забросить, если после бессонной ночи голова просто падала на стол в самом начале лекции. Летом они расстались на два месяца: он уехал в стройотряд, где без устали махал лопатой на строительстве какого-то коровника, а она отправилась по селам собирать остатки русского фольклора, еще сохранившегося в глубинке, хотя в основном в форме матерных частушек. Он писал ей каждый день, и она отвечала. Сначала часто и подробно, потом реже, и в письмах почувствовалась несвойственная ей лаконичность, которая все больше и больше отдавала холодом. На последние свои письма он ответа не получил. В городе он стал ей названивать, договариваться о встрече, но встречу она все время откладывала, пока наконец не сказала: «Хорошо, давай встретимся. В шесть на бульваре». Его, конечно, смутило приглашение на бульвар, а не к ней домой, но еще больше смутил ее холодный и даже слегка раздраженный тон. И все же он примчался на свидание едва ли не в полшестого, предварительно купив букет цветов, который здесь же, на бульваре, и пришлось бросить в урну. Он знал этого аспиранта, который руководил ее фольклорной практикой, много раз видел его на факультете, но ему и в голову не приходило, что этот сутулый, долговязый, ничем не примечательный парень, всегда носивший брюки, которые были ему коротки, всего за два месяца станет ей ближе, чем он. Он, с которым связано столько бурных ночей! Аспирант уже сделал ей предложение, которое она собиралась в ближайшее время принять.

Он возненавидел все и вся. Его раздражало каждое слово, услышанное дома, его раздражали однокурсницы из списка былых побед, его раздражали друзья, которые пытались ему помочь, но чья помощь не шла дальше распитой вместе бутылки водки и пьяного разговора по душам на тему «да у тебя этих баб еще знаешь сколько будет!». Но больше всего почему-то раздражали преподаватели с их «успехами социалистического строительства», «всемерным удовлетворением возрастающих потребностей граждан», «изображением действительности в ее революционном развитии» и прочими штампами, которые вдруг стали казаться ему отвратительными. Если раньше он, не думая, аккуратно записывал все это в тетрадь, чтобы потом, так же не думая, повторить на экзамене, то теперь ему хотелось спорить с каждым словом, не соглашаться ни с одним утверждением, а то и просто запустить тетрадью в физиономию преподавателю. Вот тогда-то Анастасия Сергеевна и упомянула о Писателе. Всего тремя фразами. Назвав пару его рассказов, она строгим тоном заявила, что «в них дано неверное, злобное изображение революции и Гражданской войны». Его особенно задело слово «злобное». Именно такое изображение окружающей его действительности он бы и сам дал сейчас, если бы был писателем. Он знал, что существует какая-то антисоветская литература, но никогда ее не читал. Он вообще читал только то, что было нужно. А это было не нужно. Но в тот момент ему страшно захотелось почитать эти «злобные рассказы». И он впервые подумал о том, что если когда-то они издавались, и немаленькими тиражами, то где-то наверняка остались. В университетскую библиотеку нечего было и соваться. Если там и хранились книги двадцатых годов, поскольку и университет, и библиотека существовали с середины девятнадцатого века, то кто бы их ему выдал. Мало того что не выдадут, да еще и настучат куда следует, что студент такой-то интересуется идеологически вредной литературой.

И тогда он вспомнил про Митрича.

Самуил Давидович Полянский был старинным другом его покойного деда. Они познакомились в каком-то литературном кафе в Петрограде в начале двадцатых. Оба голодные, в обносках, они приехали в столицу из глухой провинции (один – вятский, другой – смоленский), чтобы получить образование и стать великими писателями. Дед уже опубликовал несколько стихотворений в районной газете на Смоленщине; Полянский писал прозу, но печататься еще не пробовал. Свою первую повесть «Давид и Голиаф» он написал году в двадцать пятом. Воодушевленный восторгами друзей, которым он читал повесть в снятой совместно с дедом комнате на Выборгской стороне, он решил показать ее мэтрам. Через руководителя литературной студии, в которой они вместе тогда занимались, ему удалось послать рукопись одному из основоположников советской литературы, а позже напроситься и на аудиенцию. Основоположник был любезен, но лаконичен. «Талантливо. У вас могло бы быть большое будущее» – таков был его вердикт. Когда вечером того же дня студийцы собрались все в той же комнате на Выборгской, это уже была другая комната. Здесь жил подающий надежды, по мнению одних, и выдающийся, по мнению других, советский прозаик Самуил Полянский, чьи произведения получили высокую оценку классика отечественной литературы. Кто-то достал дешевого вина, и полвечера друзья проспорили о том, выдающийся он или подающий надежды, а вторую половину вечера и до поздней ночи выясняли, как же все-таки сказал Основоположник: «У вас большое будущее» или «У вас могло бы быть большое будущее». Что значит «могло бы быть»? Если бы что? В конечном счете пришли к тому, что будущее у Полянского есть, ибо, как ему не быть, если оно быть могло бы.