Чернозёмные поля

— А что, Маша, хорошо быть замужем? — спросила Лида задумчиво, помолчав несколько минут.

— Не знаю, барышня, — с хитрой улыбкой отвечала Маша. — Вот выходите скорее замуж, тогда увидите сами.

— Я думаю, Маша, замужем не так скучно, как дома. И поехать можно, куда захочешь, и принимать всех. Что вздумается, то и делаешь, никого не спрашиваешься…

— Как же это можно, барышня, чтобы не спрашиваться? А мужа-то? Мужа завсегда надо спрашиваться. Муж дому хозяин.

Лида опять рассмеялась на всю комнату.

— Ну, это у вас в избе, может быть, так. У вас ведь мужья даже бьют жён, я слышала. А я своему мужу никогда не позволю вмешиваться в мои дела. Я ему не мешаю его счёты писать, а он мне не смеет мешать. Вот ещё новость! И в девушках всех слушайся, и замуж выйдешь — опять слушайся! Так лучше уж замуж не выходить. Если я выйду за кого-нибудь замуж, он будет боготворить меня, Маша, он будет исполнять все мои капризы, все мои приказания. За что ж иначе я буду его любить? Я его должна любить, а он меня должен баловать. Ведь так, Маша, скажи правду, ведь так?

— Так-то оно так, барышня милая, да ведь коли б они нас слушали! А то ведь они по-своему норовят. Сперва-то ласки, а потом и слёзки.

— О, пустое, пустое! Я буду делать, что захочу; уж я знаю, как заставить их слушаться. Вот увидишь.

— Дай-то вам Бог, барышня.

— А если не хочет, пускай себе берёт какого-нибудь урода старого, — смеялась Лида. — Пускай берёт Евочку Каншину. У неё ровно половины зубов во рту нет. А то ещё возьмёт молоденькую да красивую (Лида мельком взглянула на себя в зеркало), да ещё его же слушайся. Есть из чего, подумаешь…

— Только, барышня голубчик, не выходите за бедного, за бедным нехорошо; выходите за богатого! — с убеждением сказала Маша.

— Да я не знаю, Маша, кто богат. Разве они не все богаты, что к нам ездят?

— Нельзя же, барышня, одно на одно; есть богаче, есть победнее.

— Протасьев богат?

— Эти господа богатые, ничего…

— А Овчинников богат?

— Те, барышня, сказывают, страсть богаты!

— Ну вот видишь, я знаю, что к нам не ездят бедные.

— Вот что, барышня миленькая, вы не выходите за Протасьева, с ним плохое будет вам житьё…

— Отчего плохое, Маша, почём ты знаешь?

— Да уж знаю, барышня; сказать только вам этого нельзя. Вы мамаше скажете, а мамаша браниться будут. Что ты, скажут, дура, барышне набрехала!

— Маша, голубчик, непременно скажи! — с увлечением приставал Лида, хватая Машу обеими руками за плечи и умильно смотря ей в глаза. — Ты думаешь, я уж ничего не понимаю; я, право, всё знаю, Маша, что и ты знаешь. Ведь у нас в институте обо всём, Маша, говорят… Ты не думай, что там какие-нибудь деточки крошечные. Там, Маша, мне обо всём рассказали, право. А маме я разве передавала когда-нибудь? Я маме всё равно ничего не скажу.

— Сударушек, барышня, у него больно много! — укоризненно объявила Маша.

— Каких это сударушек, Маша?

— А таких-то самых… не знаете! То бывает жена родная, а то холодная…

— А Овчинников, Маша? — помолчав, спросила Лида.

— Про тех не знаю, барышня. Чего не знаю, зачем говорить? А про этого лысого верное знаю. Наша ж Матрёнка Долгун у него теперь в любовницах живёт.

— В любовницах? А хорошенькая она, Маша?

— Какая там красота! Известно, мужичка. Порфирыча дочь; что вот Леверьян, столяр молодой, приходил, так его сестра родная. У него там и окромя Матрёнки есть, разные понабраты, кто откуда. Немка тоже есть с Москвы.

— А хорошенькая? Ты её видала? — с живым интересом спрашивала Лида. — Лучше меня, Маша?

— Что это вы, барышня, несодейное говорите! — не на шутку обиделась Маша. — Эдакую дрянь до с собой-таки можно равнять! Мне на что её глядеть? Провались она себе, подлая, и с немечеством своим.

Выйдет бедная Лида из своей комнаты часам к двум, не раньше, как уж завтракать станут подавать. Татьяна Сергеевна с m-lle Трюше сидят в диванной. Татьяна Сергеевна вышивает углы на батистовых платках Лидочки, m-lle Трюше с неразлучным frivolit'e в своих маленьких, проворных руках. Идёт немолчная французская болтовня. Говорливая, как колесо прялки, весёлая француженка неистощима на беседу; словно разгонистые страницы модного французского романа, перелистывается один рассказ за другим, один пустее другого, один ненужнее другого, и все словно интересные, словно действительно кому-то нужные. Рассказываются с точностью хроники, с подробностью дневника, все события жизни не только тех семейств, в которых жила неистощимая француженка, но даже и всех знакомых этих семейств и знакомых этих знакомых, словно в мозгу m-lle Трюше был устроен самый чувствительный и быстрый фотографический аппарат, непрерывно действующий каждую секунду её многоопытной жизни и снабдивший её навеки безошибочными снимками всех встреченных ею событий, лиц и речей. Заберётся Лидочка к окну на мягкую козетку с ногами, возьмёт тоже в руки какое-нибудь вышивание, но не столько работает и не столько слушает m-lle Трюше, сколько взглядывает поминутно в окно. Не случится ли чего-нибудь на дворе? Не подъедет ли кто-нибудь, не проедет ли?

— Мама, слышишь колокольчик! — вдруг вскочит она, вся оживляясь. — Должно быть, к нам кто-нибудь.

— Нет, Лидок, это рабочим к обеду звонят, — успокоит её Татьяна Сергеевна, не отрываясь от своего вышивания.

Лидочка опять погрузится в зевоту и уныние. Как нарочно, на дворе не происходит ничего. Стоят какие-то мужицкие сани у конюшни; запряжённая в них лошадь жуёт из других саней ржаную солому. Людей никого. Даже собак не видно, все греются на соломе за кухней. Может быть, по дороге что-нибудь увидишь? Глядит Лида на дорогу и за дорогу, туда, где синеет на горизонте их лес. Гости всегда показываются прежде всего из лесу. И там никого. Вот наконец что-то зачернело недалеко от леса. Кажется, экипаж. Что-то большое и очень чёрное. Лида торопливо вскакивает коленами на кушетку и пристывает к стеклу.

— Что это ты смотришь, Лида? — спрашивает мать.

— Так, мамочка. Мне кажется, какой-то экипаж показался из лесу.

— Не думаю, дружок, кому теперь ехать?

— Нет, право, мамочка, как будто экипаж. Верно, возок… Может быть, баронесса. Она, кажется, хотела у нас быть эти дни.

— Помилуй, мой друг, баронесса до первого числа пробудет в Москве. Её ждут только на будущей неделе.

— Вот если бы Протасьев! Как бы я была рада! — говорила Лида словно сама себе, нетерпеливо вглядываясь в даль. — Он всегда умеет развеселить. Такой интересный в обществе, без него скука просто.

— Лиди, ты бы позанялась немного на фортепьяно, — посоветовала Татьяна Сергеевна. — Так мило играла в институте, теперь всё позабудешь. Надо ж иметь некоторые ресурсы для общества.

— Это подводы! — с огорчённым вздохом вскрикнула вместо ответа Лида, покидая наблюдательный пост и опускаясь на диванчик.

Наступило молчание, в продолжение нескольких минут m-lle Трюше кончила целую серию своих сказаний и теперь вновь погрузилась в неистощимую кладовую воспоминаний, разыскивая там новую тему.

— Знаешь, Лиди, — сказала вдруг Татьяна Сергеевна, — тебе пора серьёзно подумать о самой себе. Ты знаешь моё правило: я не желаю стеснять тебя в выборе твоего счастья. Как мать, я свято исполнила свою обязанность — я дала тебе случай познакомиться с лучшими молодыми людьми нашего здешнего общества. Теперь будущее зависит от тебя самой.

— Ах, мама! — смеясь, вскричала Лида. — Какая ты смешная! Да разве я могу заставить мужчин свататься за меня? Чего ж они сами тебя не просят, если я им нравлюсь. А верно, я не нравлюсь никому, — добавила Лида с притворно грустным кокетством.