Черные береты

– Разрешите идти? – вытянулся Андрей.

Не надо было быть психологом, чтобы видеть, как майору нравится армейский порядок: в эти мгновения он словно возвращался в былые времена, в свою армейскую молодость. С Сергеем ясно, почему он ушел из армии, а почему Кот снял погоны, если так влюблен в нее?

Майор отрешенно, не возвращаясь из своих воспоминаний, покачал головой, и Тарасевич вышел.

Нина ждала его у окна. Точнее, она курила у окна, пуская дым в мелкий, ситечком, дождик в приоткрытой створке. На него не обернулась, но пальчик, стряхивающий пепел, замер над тонкой коричневой сигареткой.

– Мне где вас ждать? – подчеркивая, что сегодня они только деловые партнеры, спросил официально Андрей. Пальчик постучал по коричневой ножке сигареты:

– В девять часов вечера я буду проходить мимо офиса.

Посчитав деловую часть их отношений решенной, Нина, не посмотрев в его сторону, вышла.

«И что же нам уготовил товарищ Кот?» – Андрея больше занимало задание начальника охраны, чем поведение Нины. Между ними ничего не было и, даст Бог, не будет. А нравится ей глядеть волком – пусть смотрит, от него не убудет. Интересно – что вечер ожидает их впереди? Куда их пригласили? Что и кто там будет? И кто станет наблюдать за ним? Да-да, наблюдать. Было бы наивно полагать, что его оставят в покое, да еще на новом витке доверия. Помнить надо об этом, а не о поведении Нины. С ней, в конечном счете, легче. Коту же он открыл все, кроме души и своего отношения к делам, которые крутятся вокруг «Стрельца». Поэтому ни в коем случае не сорваться, не выдать себя. Словом, так: что бы ни происходило на этой вечеринке – его ничто не касается. Он только охраняет Нину, как и предписано Котом.

Она не опоздала – ровно в девять показалась на углу улицы. Убедившись, что ее заметили, пошла дальше, и Андрею пришлось догонять ее. Пристроившись радом, прошел несколько метров молча, но потом не выдержал:

– Если можно, в двух словах о сегодняшнем вечере.

Нина долго, целый квартал, ничего не отвечала, потом с затаенным сожалением и неохотой махнула рукой:

– Что говорить, сами все увидите.

Снова, как при первой встрече, от нее дохнуло безысходностью. Подтвердилась догадка, что вся эта ее показная независимость и бравада – от невозможности что-либо изменить в своей жизни. Андрей давно это распознал, но вот утвердиться в предположении мешала обида на выходки Нины. Господи, как мальчишка. На нее не обижаться надо, а попытаться понять. Может, в чем-то помочь. Или хотя бы морально поддержать…

– Сегодня я во всем буду слушаться тебя, – Андрей впервые и твердо, а не ошибившись, назвал ее на «ты». Нина это уловила, чуть склонила голову, но шаг не уменьшила.

– Я не знаю, что там будет, – продолжил Андрей, – но что бы ни было – я пойму ситуацию. Пойму как надо. А ты верь мне.

– Почему это я должна верить… вам?

– Потому что я искренен. А ты беззащитна. Одинока. Ты одна в «Стрельце», несмотря на всю массу народа.

– Я боюсь вас, – после некоторого молчания призналась, наконец, Нина. – Я все время боялась вас, и не зря. Вы заглядываете в душу, лезете в нее, бередите, хотя никто вас не просит об этом. Будьте со мной как все, прошу вас. Мне так легче.

– Ты боишься не меня, а себя, – не согласился Андрей. – Вернее, ты боишься оглянуться и посмотреть на себя моими глазами. Ты и сейчас просишь одно, а мысленно желала бы другого. Я не прав?

Никогда прежде Андрей не позволял себе обнажать вслух души других людей, хотя видел иных насквозь. Но сегодня… сегодня помощь нужна Нине. Ей надо услышать правду о себе. А потом пусть решает, как быть.

– Давайте больше не будем об этом, – попросила она почти с мольбой.

– Давайте больше не будем об этом сегодня, – уточнил Андрей, нажимая на последнее слово.

Замолчали. Андрей не мог не видеть, что разговор состоялся неприятный для его спутницы – Нина летит, не обходя луж, еще более замкнувшаяся и ощетинившаяся. Еще бы с ее-то характером увидеть себя беззащитной. Но ведь придет однажды день, минута, когда от одиночества, тоски и сознания того, что рядом нет никого настоящего и верного, захочется завыть, полезть на стену или в петлю. Вот как раз ради этой минуты разговор. Больно и неприятно сейчас, но авось скажется «спасибо» в будущем…

После двух остановок на метро и пятиминутной давки в автобусе оказались перед дверьми полуподвального кафе с табличкой «Просим не беспокоить. Мест нет». У входа покуривали спортивного вида парни – кажется, он видел их однажды в спортзале. Они узнали гостей тоже, кивком головы разрешили поднырнуть под запретную табличку.

В увешанном зеркалами холле в глубоких креслах, попивая «фанту», сидели еще трое охранников, которые опять-таки узнаваемо и дружелюбно подняли в приветствии бутылки. Нина, глянув на себя в зеркало, торопливо объяснила:

– Вы проходите в зал, – она указала на зашторенную бамбуковой занавеской арку, – а мне сюда.

Она скрылась в узенькой двери рядом с туалетной комнатой так быстро, что Андрей не успел спросить, ждать ее в зале или нет. Зато один из охранников уже раздвинул позвякивающую штору, приглашая гостя в зал, и он ступил на мягкий ковер.

На маленькой, словно подиум, сценке настраивали свои инструменты саксофонист, пианист и гитарист. А пока меж столиков уютно обставленного, притемненного кафе ходил скрипач, нося с собой легкую, нежную мелодию. Он не позволил себе пройти мимо ни одного столика, он даже подплыл, душечка, со своей музыкой к стоявшему в раздумье Андрею. «Все хорошо, все прекрасно, все спокойно, ты расслабься», – уговаривала скрипка, и, послушавшись ее, Андрей прошел к одному из пустующих столиков. На нем уже стояли спиртное, закуски, но все равно появилась официантка в коротенькой – короче некуда – юбчонке и блузке, застегнутой всего на одну пуговичку. Из крохотного, словно снятого с куклы фартучка достала блокнотик, приготовилась слушать.

– Спасибо, немного позже, – отпустил ее Андрей.

Публика сплошь состояла из мужчин – вальяжных, даже в какой-то степени жеманных и кокетливых. Скорее всего тут вершились какие-то дела: мелькали списки, их размашисто и великодушно подписывали, тут же поднимая бокалы. Считали что-то, привычно и безошибочно тыкая толстыми пьяненькими пальцами в маленькие кнопочки калькуляторов. Рисовали планы и схемы, заранее довольно улыбаясь предстоящим выгодам. Просто пили, полуприкрыв глаза под теплый наплыв скрипичного напева. «Все хорошо, все прекрасно, все спокойно…»

Но уже через минуту, перебрав кнопки, потребовал к себе внимания короткими громкими звуками саксофонист. Его поддержали напарники по сцене. Видимо, для присутствующих это оказалось знакомым сигналом – они захлопали в ладоши, начали грузно, с шумом поворачиваться к сцене. А на нее, по-цыгански рьяно размахивая длинной темно-зеленой юбкой, стремительно вышла… Нина. Андрей даже головой мотнул – она, точно она. Отчаянно застучавшая каблучками, изгибающаяся во все убыстряющемся ритме – она, секретарша из их «Стрельца».

Музыка вдруг резко оборвалась, Нина застыла с возведенными вверх руками, и кто-то по-казачьи авторитетно воскликнул:

– Любо!

«Сюрприз», – приятно восхитился мастерству Нины и Тарасевич, хотя и приготовившийся ничему не удивляться.

Опять тихо зазвучали аккорды, сплетаясь в мелодию и раскручивая новый танец. Нина плавно и медленно вошла в музыку, и, то ли по сюжету танца, то ли просто по своему состоянию вдруг обреченно начала расстегивать блузку. В зале раздались ободряющие хлопки, музыканты убыстрили темп, и Нина, повинуясь общему настрою похотливых посетителей, торопливо докончила работу: блузка, взмахнув цветными рукавами-крыльями, подстреленно упала на сцену. Танцовщица стыдливо отвернулась – по интриге или все-таки от совестливости? – танцуя только плечами, а в зале нарастал гул, умоляющий ее повернуться.