Черный Гетман

Чем будут угощать на царском перу перевертышей-победителей, Ольгерд слушать не стал. Чтоб время не тянуть, вскочил на коня и натянул уздечку, направляя верного друга в сторону Днепровских ворот.

Рейтары-наемники, получив свое жалованье, ушли еще в первые дни, так что всего с воеводой Федором Обуховичем да полковником Корфом город покидало не больше полусотни человек. Были это личные жолнеры военачальников, великопольские шляхтичи со слугами, да несколько литвинов, которые подобно Ольгерду, кто из шляхетской чести, кто по иным причинам, не пожелали присягать московскому царю.

Процокав под аркой, всадники выехали за стены города туда, где на пятачке меж башнями и перекинутым через Днепр мостом ждала боярская сотня во главе с царским окольничим в высокой собольей шапке, одетой по жаркой погоде ради важности происходящих событий.

По команде воеводы четыре убеленных сединами гусара спрыгнули с коней и, аккуратно расправив, сложили в ряд тяжелые полковые знамена. Окольничий важно махнул рукой и вдоль стены, в сторону царского лагеря, выбивая копытами дерн, понесся широким галопом гонец.

Боярская сотня раздалась в стороны, образуя проезд и остатки коронного войска шагом, по два в ряд, двинулись через мост. Лицо воеводы было каменным, но Ольгерд разглядел, как по его щеке к чисто выбритому подбородку нехотя ползет тяжелая солдатская слеза.

Едва передовые рейтары подскакали к опушке леса, как за их спинами забили церковные колокола. Ольгерд обернулся. К стенам города тянулся пестрый многолюдный поезд, в самой середине которого вокруг сверкающего золотым шитьем всадника на снежно-белом коне плотно сгрудились, грозно сверкая позолоченными бердышами краснокафтанные рынды. Сам царь Московский и всея Руси, осеняя милостью бывших врагов а нынешних верноподданных, торжественно вступал в отвоеванный город.

* * *

Пройдя верст тридцать по виленскому тракту, воевода, обнаружив подходящую прогалину, остановил отряд и приказал обустраиваться на ночь. Ольгерд, ожидавший случая поговорить с Обуховичем, наконец решился. Нужно ведь было как-то определять свою судьбу. Слез с коня, стал шагах в трех, дождался пока тот раздаст все необходимые приказы, только потом негромко произнес:

— Дозволь обратиться, пан воевода!

Обухович развернулся к нему всем корпусом. Посмотрел. Нахмурился.

— Так это ты тот самый десятник, что башню на воздух поднял?

— Ну я, — нахмурившись и себе, ответил Ольгерд.

— Почему с нами ушел? Боялся, что московиты тысячу задавленных не простят?

— Мне-то чего бояться? Пан хорунжий на весь Смоленск кричал, что это его работа.

Морщины на лбу воеводы начали расправляться.

— То что не Соколинский это сделал, я сразу же после штурма прознал. Хотел наградить храбреца достойно, да сам видишь, какие у нас дела…

Ольгерд пожал плечами.

— Награда бы, конечно не помешала. Только мне сейчас другое нужно. — Решился, наконец. Выпалил. — Возьми на службу, воевода! Не десятником, так хоть простым мечником или кирасиром.

— Что с хорунжим не поделил? Службу менять сейчас не лучшее время.

— Литвины ведь поменяли.

— То-то меня и удивляет. Шляхта к царю отбежала, а ты, наемник, со мной ушел.

— Я шляхтич, воевода. Мой род ведет себя от Ольговичей Черниговских и великого князя Ольгерда, через его сына, Владимира Брянского. Брянский князь своему младшему сыну пожаловал ольговскую вотчину. С того времени всех старших сыновей называли в честь великого князя литовского, а ольговские земли были за нашим родом. До недавних пор.

— Вон в чем дело, — кивнул, понимающе, воевода. — Всю литовскую шляхту на Брянщине, что Речи Посполитой присягала, давно уж повыбивали из маетков Романовы, и твоя родня тоже попала под царский бердыш. Значит вот почему ты царю челом бить не хотел.

Ольгерд кивнул.

— Вотчины я лишился при царе Михаиле. Мальчишкой был, когда к отцу приехал важный боярин из самой Москвы. Он всю литовскую шляхту объезжал, добром предлагал московскому государю крест целовать. Многие уже тогда под московскую руку переметнулись…

— И что твой отец?

— Он ответил, что Рюриковичи, потомки великих князей худородным Романовым отродясь не служили. А когда боярин начал ему грозить, взял да и спустил его с крыльца.

— Тогда мы с Московией были в мире, — кивнул Обухович. — Тронуть в ответ он отца твоего не мог.

— А он и не тронул, — невесело усмехнулся Ольгерд. — Не прошло и недели, как в Ольгов пришел воровской отряд в две сотни сабель. Отца и мать убили, дом сожгли, меня увезли и в холопы запродали. Это уже потом я узнал, что царь Михаил Романов не только донцов оружием и припасами снабжал, но и тех, кто в пограничных землях литвинов давил.

— Как же судьба твоя дальше сложилась?

— С холопов я через год сбежал на Дон, откуда выдачи нет. Там казачком пошел к есаулу, научился саблю в руках держать, через несколько лет в Литву вернулся. Так вот с тех пор и воюю… Так что, возьмешь меня, воевода?

Тяжко вздохнул в ответ Обухович.

— Была б моя воля, ты бы во главе сотни отборных пикинеров ходил. Да сам видишь, теперь все мое войско — три десятка домашних жолнеров. Воеводства моего теперь нет. Но это еще полбеды. Другое худо. Верный человек из Вильно намедни гонца прислал. Оказывается, гетман литовский Радзивилл со своими присными за сдачу города в измене меня обвиняет. Крикуны настропалили сейм, сенаторы меня права голоса лишили, а королю направили депешу с прошением, чтобы меня под суд отдать. Так что еду я, скорее всего, прямо в тюрьму. Ты уж не обессудь, десятник, но тебе сейчас от моей службы вся прибыль — гетманская немилость. Ты уж как-нибудь пережди. А вот ежели я опалу переживу и снова буду в силе, то с радостью приму тебя на службу.

Кивнул воеводе Ольгерд в благодарность за честный ответ. Ведь мог же высокий магнат его, безземельного наемника, и вовсе беседой не удостоить. Собрался было зашагать к дереву, у которого, с толком используя время отдыха, щипал траву нерасседланный конь, но был остановлен повелительным голосом.

— Подожди, десятник!

Обухович подозвал слугу, что-то ему негромко сказал. Тот шустрой лаской метнулся ко вьюкам, достал оттуда длинный предмет, завернутый в холстину, развернул, благоговейно подал. Воевода протянул Ольгерду золоченый эфес.

— Вот, держи. Это все что сейчас могу.

Ольгерд принял саблю двумя руками. Оглядел ножны, простые и надежные. Стальные стяжки на них позолочены, сверкают дорогими камнями. Взялся за рукоять, вытянул клинок на ширину ладони, чуть наклонил и охнул. В отсвете багровеющего солнца по матовой поверхности побежали мелкие трещинки, словно кто-то облепил кованое железо тонкой паучьей сетью.

— Дамасская сталь!

— Она самая, — кивнул Обухович. — За такую саблю сможешь купить доброго коня. Только не спеши с ней расставаться. Видишь вензель на крестовине? Пока эта сабля с тобой — любой из рода Обуховичей твой друг и союзник.